Рубрика: Экономика

Величайший ресурс — образование

Люди жили и размножались на протяжении всей истории, и фактически нет такого уголка Земли, который им не приходилось бы населять, и где они не создали ту или иную форму культуры. Всегда они находили средства к существованию и возможность сделать запасы. Цивилизации строились, расцветали и в большинстве случаев достигали своего заката и гибли. Здесь не место обсуждать, почему они гибли, но можно утверждать, что всякий раз должна была иметь место какая-то неприятность с ресурсами. В большинстве случаев на той же земле впоследствии возникали новые цивилизации, что было бы совершенно необъяснимо, если бы причиной гибели цивилизаций было простое истощение материальных ресурсов. Разве такие ресурсы могли бы восстановиться?

Вся история так же, как и опыт текущего времени, указывает на тот факт, что главный ресурс создается человеком, а не природой: ключевой фактор всего экономического развития имеет свой источник в умах людей. Внезапно случается всплеск инициативы, решительности, открытий, созидательной деятельности, причем не в какой-то одной области, а сразу во многих. Возможно, никто не в состоянии сказать, где был его первоначальный источник, но мы можем наблюдать, как он поддерживает и даже усиливает сам себя посредством разного рода школ, то есть образования. Таким образом, мы можем в самом буквальном смысле назвать образование наиболее жизненно важным из всех ресурсов.

Если западная цивилизация находится в состоянии долговременного кризиса, то не будет притянутым за уши предположение — у нее что-то не так с образованием. Уверен, что ни одна цивилизация никогда не вкладывала столько энергии и ресурсов в организованное образование, а если у нас и есть какая-то по-настоящему непоколебимая вера, то это вера в то, что образование — ключ ко всему или, во всяком случае, должно им быть. Вообще говоря, наша вера в образование настолько сильна, что мы завещаем ему все наши проблемы, если никакие другие решения не работают. Век ядерной энергии принесет новые опасности? Развитие генной инженерии откроет двери для новых злоупотреблений? Коммерциализация породит новые искушения? Наш ответ — дальнейшее улучшение и распространение образования. Жизнь в современном мире становится все сложнее и сложнее — это означает, что каждому требуется образование все более высокого уровня. Недавно кто-то сказал, что «к 1984 году станет весьма желательным, чтобы даже самый заурядный человек не приходил в замешательство при необходимости использовать логарифмическую таблицу, основы интегрального и дифференциального исчисления, а также определять и употреблять такие слова, как «электрон», «кулон» и «вольт» В дальнейшем он должен научиться держать в руках не только ручку, карандаш и линейку, но также магнитную ленту, электронную лампу и транзистор. Это — условие лучшей коммуникации, как между индивидами, так и между группами».

Похоже, что и международная ситуация требует, прежде; всего, чрезвычайных усилий по улучшению образования. Классическая формулировка этого тезиса была дана несколько лет назад сэром Чарльзом Сноу (ныне он лорд): «Утверждение, что мы должны стать образованными или погибнуть, несколько мелодраматично и не совсем соответствует фактам. Но утверждение, что мы стать образованными или уже на своем веку застать крайний упадок, вполне оправданно». Согласно лорду Сноу, гораздо успешнее всех остальных действуют русские, и они «будут иметь огромное преимущество», «пока англичане и американцы не приложат усилия к тому, чтобы стать образованнее, научиться иначе думать и иначе чувствовать».

Вспомним, что лекция лорда Сноу называлась «Две культуры и научная революция», в ней он выражал свою обеспокоенность по поводу того, что «в интеллектуальном отношении западное общество все явственнее поляризуется и раскалывается на две противоположные группы… на одном полюсе — литературно образованные интеллектуалы… на другом — представители точных наук». Он сетует на «пропасть взаимного непонимания», разделяющую эти две группы и хочет, чтобы через нее был перекинут мост. Сейчас, считает он, совершенно ясно, что этот мост необходим. Задачей предлагаемой им образовательной политики было бы, во-первых, получить столько «первоклассных специалистов, сколько только сумеет вырастить наша страна». Во-вторых, сформировать «гораздо более обширный слой высококлассных профессионалов», предназначенных для проведения вспомогательных исследований, высокоуровневого проектирования и развития. В-третьих, обучить еще «тысячи и тысячи» прочих ученых и инженеров и, наконец, обучить «политиков и управленцев, целое сообщество людей, достаточно хорошо разбирающихся в науке, чтобы иметь представление, о чем говорят ученые». Лорд Сноу, по-видимому, предполагает, что если представителей последней группы удастся сделать достаточно образованными, чтобы они, по крайней мере, «имели представление», о чем говорят настоящие люди, то есть ученые и инженеры, то мост между «двумя культурами» возможен.

Эти идеи об образовании, весьма и весьма показательные для нашего времени, оставляют неприятное впечатление, что от обычных людей, включая политиков, управленцев и прочих, нет особого толку. Они не сумели получить степень, но, по крайней мере, им нужно дать образование, достаточное для того, чтобы они имели представление о том, что происходит, и знали, что ученые имеют в виду, когда говорят — процитируем пример лорда Сноу — о втором законе термодинамики. Я сказал, что это неприятное впечатление, поскольку сами ученые никогда не устают повторять, что плоды их лабораторной деятельности «нейтральны»: обогатят ли они человечество или уничтожат его — зависит от того, как их использовать. А кому решать, как их использовать? Знания и навыки, которым обучают ученых и инженеров, ни малейшим образом не делают их компетентными в принятии таких решений — да разве можно было бы иначе говорить о нейтральности науки?

Если в наши дни возлагается столько надежд на способность образования наделять обычных людей умением справляться с проблемами, которые перед ними ставит научный и технический прогресс, то, наверное, смысл образования не сводится к тому, что вкладывает в это слово лорд Сноу. Наука и инженерия производят «знание-как», но «знание-как» само по себе — ничто, средство без цели, чистая потенция, неоконченное предложение. Отождествить «знание-как» с культурой — это все равно, что отождествить пианино с музыкой. Способно ли образование помочь нам закончить предложение, обратить потенцию в реальность с выгодой для человека?

Для этого первой и главной задачей образования должна стать передача идей о ценностях, о том, к чему нам стремиться в нашей жизни. Нет сомнений, что знания-как тоже должны передаваться, но во вторую очередь, поскольку было бы верхом безрассудства вложить в руки людей источник огромной власти, не удостоверившись, что у них есть разумные идеи по поводу того, что с ним делать. В настоящее время трудно сомневаться, что все человечество находится в смертельной опасности — не потому, что нам недостает научного и технического «знания-как», а потому, что мы чаще всего используем его разрушительно, не проявляя мудрости. Образование поможет нам только в том случае, если оно будет больше учить мудрости.

Я предложил считать сущностью образования передачу ценностей, но ценности не помогут нам найти путь в жизни, пока не станут для нас родными, не сделаются, так сказать, частью нашего душевного склада. Ценности, следовательно, нечто большее, чем просто формулы или догматические утверждения, они — то, чем мы мыслим и чувствуем, инструменты, с помощью которых мы познаем мир, интерпретируем его и переживаем в опыте. Когда мы мыслим, мы не просто мыслйм, а мыслим идеями. Мы способны помыслить что-либо лишь постольку, поскольку наш ум уже заполнен всевозможными идеями — ими мы и мыслим. На протяжении всего нашего детства и молодости, пока сознание и критическое мышление еще не взяли на себя миссию цензора и стражника у ворот, несметные полчища идей проникают в наш ум. Этот период можно назвать «темными веками»: на его протяжении мы — лишь наследники. Только в более поздние годы мы можем мало-помалу научиться разбираться в полученном наследстве.

Прежде всего, язык. Каждое слово — идея. Ум, в который на протяжении «темных веков» просачивается английский, оказывается в результате заполнен набором идей, принципиально отличающихся от тех, которые представлены в китайском, русском, немецком или даже американском языках. Наряду со словами, мы усваиваем правила их использования друг с другом, грамматику — еще один пучок идей, исследование его настолько увлекло некоторых современных философов, что, по их мнению, всю философию можно свести к изучению грамматики.

Философы — и не только они — всегда уделяли очень серьезное внимание идеям как результату мысли и наблюдения. Но слишком уж мало внимания уделялось в Новое и Новейшее время изучению идей, образующих сами инструменты, при помощи которых осуществляется мысль и наблюдение. Мелкие идеи, быть может, и легко переменить на основе опыта и осознанного размышления, но когда речь идет о более значительных, всеобщих и утонченных идеях, поменять их может оказаться совсем не так просто. На самом деле, зачастую трудно даже осознать их наличие, ведь они — инструменты нашего мышления, а не его результаты. Точно так же вы видите то, что находится вне вас, но не так-то просто увидеть сам глаз, то, с помощью чего вы видите. Зачастую, даже осознав наличие таких идей, их невозможно оценить на основе обычного опыта.

Мы часто замечаем, что в умах других людей присутствуют идеи, которыми они мыслят, даже не осознавая этого. Мы называем такие идеи предрассудками и логически это совершенно правильно, ведь они просто однажды просочились в ум и никоим образом не являются результатами суждения. Но предрассудками обычно называют такие идеи, которые явным образом ошибочны, и ошибочность их может заметить любой, кроме того, кто ими страдает. Большинство идей, которыми мы мыслим, совсем иного рода. К одним из них, например, к тем, которые встроены в слова или грамматику, вообще нельзя применить понятие истинности или ошибочности; другие определенно являются результатами суждения, а не предрассудками; наконец, третьи — молчаливые допущения или предпосылки, осознать которые может быть трудно.

Таким образом, я утверждаю, что мы мыслим идеями (или посредством идей), а то, что мы называем мышлением — это, как правило, применение уже имеющихся в наличии идей к данной ситуации или набору фактов. Допустим, когда мы размышляем о политической ситуации, то более или менее систематично применяем к ней наши политические идеи, посредством которых мы пытаемся сделать эту ситуацию понятной, «постигаемой» для нас. Сходным образом дело обстоит во всех прочих случаях. Некоторые идеи касаются ценностей: тем самым мы оцениваем ситуацию в свете наших идей-ценностей.

Очевидно, что от того, как мы интерпретируем мир и переживаем его в опыте, очень сильно зависит, какого рода идеи наполняют наш ум. Если они в основном мелкие, слабые, поверхностные и непоследовательные, то жизнь покажется пресной, неинтересной, незначительной и хаотичной. Результатом становится чувство пустоты, которое трудно вынести. Единственное, но слишком простое решение — заполнить вакуум каки-нибудь большим, фантастическим понятием — будь то из области политики или какой угодно другой, — которое внезапно словно озаряет все вокруг, придавая нашему существованию цель и смысл. Нет нужды уточнять, что здесь таится одна из больших опасностей нашего времени.

Когда люди требуют образования, они обычно имеют в виду нечто большее, чем просто привитие навыков, нечто большее, чем просто знание фактов, и нечто большее, чем просто приятное времяпрепровождение. Возможно, они и сами не могут точно сформулировать, чего именно они ищут. Но мне кажется, что в действительности они ищут идей, благодаря которым мир и их собственные жизни станут для них постигаемы. Когда нечто постижимо для вас, вы чувствуете свою сопричастность, когда нечто непостижимо, вы чувствуете отчужденность. «Не знаю» — говорят люди в бессильном протесте против непостигаемости мира, с которым они сталкиваются. Если ум неспособен привнести в мир набор — или, лучше сказать, инструментарий — по-настоящему сильных идей, то мир предстанет перед ним в виде хаоса, массы бессвязных явлений и бессмысленных событий. Обладатель такого ума подобен человеку, очутившемуся без карты в незнакомой местности, где нет ни вех, ни указателей, ни каких бы то ни было признаков цивилизации. Ничто вокруг не имеет для него смысла, не приковывает к себе его заинтересованного взгляда — он лишен средств постижения окружающей его реальности.

Вся традиционная философия представляет собой попытку создать упорядоченную систему идей, предназначенных для того, чтобы с их помощью жить и интерпретировать мир. «Философия, как ее представляли себе греки, — пишет профессор Кун, — это одна большая попытка человеческого ума проинтерпретировать систему знаков и тем самым соотнести человека с миром как всеобъемлющим порядком, в котором есть место и для него». Классическая христианская культура позднего Средневековья подарила человеку чрезвычайно полную и изумительно последовательную интерпретацию знаков, а именно систему жизнеопределяющих идей, дающую подробнейшую картину человека, вселенной и места человека во вселенной. Но эта система была впоследствии расшатана и разорвана на части. Результатом стали потеря ориентиров и отчужденность, никем не выраженные более драматично, чем Кьеркегором в середине прошлого века:

Говорят можно ковырнуть пальцем землю и понюхать, чтобы узнать, куда ты попал, я ковыряю существование, — оно ничем не пахнет. Где я? Что такое мир? Что означает самое это слово? Кто обманом вовлек меня сюда и бросил на произвол судьбы? Кто я? Как я пришел и мир? Почему меня не спросили раньше, не познакомили со здешними нравами и обычаями, а прямо втиснули в шеренгу, словно рекрута, завербованного поставщиком душ? Откуда взялась во мне заинтересованность в этом крупном предприятии, именуемом действительностью? Каков мой интерес? Разве участие это не в воле каждого? А если я обязан участвовать, то где председатель? К кому же мне обратиться с жалобой?

Возможно, никакого председателя и нет. Бертран Рассел говорил, что вся вселенная — «суть лишь результат случайного сцепления атомов», и что научные теории, ведущие к такому заключению, «если и не совсем вне критики, то до такой степени достоверны, что любая философия, их отвергающая, обречена… Только на твердом фундаменте полного отчаяния можно теперь строить надежное убежище для души». Астроном сэр Фред Хойл говорит о «поистине ужасающей ситуации, в которой мы оказались. Посреди этой совершенно фантастической вселенной мы едва ли представляем, имеет ли наше существование какое-то реальное значение».

Отчужденность порождает одиночество и отчаяние, «встречу с ничто», цинизм, пустые жесты неповиновения — все это видно сегодня на примере большей части экзистенциалистской философии и литературы в целом. Или же она внезапно оборачивается страстным принятием какого-нибудь рассчитанного на фанатиков учения, которое, чудовищно упрощая реальность, делает вид, что дает ответы на все вопросы. Так, какова же причина отчужденности? Никогда не переживала наука большего триумфа, никогда не была власть человечества над окружающей средой более полной, а его прогресс — более стремительным. Значит, вовсе не недостаток знания-как приводит в отчаяние не только религиозных мыслителей, таких как Кьеркегор, но и ведущих математиков и ученых, таких как Рассел и Хойл.

Мы умеем многое, но знаем ли мы, что именно нам нужно? Ортега-и-Гассет лаконично формулирует эту проблему: «В отсутствие идей мы не можем вести жизнь на человеческом уровне. От них зависит то, что мы делаем. Жить означает, не больше и не меньше, делать что-то одно, вместо чего-то другого». Если так, то что же такое образование? Это передача идей, делающих человека способным выбирать между чем-то одним и чем-то другим, или, если снова процитировать Ортегу, «прожить жизнь, которая будет чем-то большим, чем бессмысленной трагедией или внутренним переживанием позора».

Как, к примеру, помогло бы нам в этом знание второго закона термодинамики? Лорд Сноу рассказывает, что когда образованные люди сокрушаются по поводу «безграмотности ученых», он иногда спрашивает их, многие ли среди них могут описать второй закон термодинамики. Ответ, по его словам, обычно холоден и отрицателен. «А ведь этот вопрос, — говорит он, — можно считать в области науки примерным эквивалентом вопроса: читали ли вы Шекспира?» Подобное утверждение — вызов самим основам цивилизации. Настоящее значение имеет инструментарий идей, которыми, с помощью которых и посредством которых мы интерпретируем мир и переживаем его в опыте. Второй закон термодинамики — не более чем рабочая гипотеза, уместная для использования в разного рода научных исследованиях.

С другой стороны, произведения Вильяма Шекспира изобилуют самыми жизнеопределяющими идеями, касающимися внутреннего развития человека, показывают весь блеск и всю нищету человеческого существования. Разве могут эти две вещи быть равносильными? Что я теряю как человеческое существо, ни разу не слышав о втором законе термодинамики? Ответ: ничего. А что я теряю, не зная Шекспира? Если только я не получу понимание из других источников, то попросту потеряю всю свою жизнь. Учить ли нам наших детей, что эти две вещи равноценны: тут — немного знания физики, там — немного знания литературы? Если мы будем так делать, то грехи отцов падут на головы детей третьего и четвертого колена, ведь именно столько времени проходит обычно с момента рождения идеи до ее полного созревания, когда она заполняет головы людей нового колена, которые начинают ею мыслить.

Наука неспособна произвести идеи, которыми мы могли бы жить. Даже величайшие идеи науки — не более чем рабочие гипотезы, полезные, когда речь идет о целях специального исследования, но совершенно непригодные для интерпретации мира и для того, чтобы направлять нашу жизнь. Таким образом, если человек ищет образования потому, что чувствует себя отчужденным и потерявшим ориентиры, потому, что жизнь кажется ему пустой и бессмысленной, то, изучая естественные науки, то есть, приобретая «знание-как», он не получит того, что ищет. Их изучение имеет свою ценность, которую я не намерен преуменьшать: благодаря ему человек очень много узнаёт об устройстве природы и об инженерном искусстве, но оно ничего не говорит ему о смысле жизни и никоим образом не излечивает его отчужденность и скрытое отчаяние.

Примечание: Кстати, второй закон термодинамики гласит, что тепло не может само по себе перейти от более холодного тела к более горячему, или, выражаясь проще, «Вы не можете согреться о предмет, который холоднее вас самих», — знакомая, хотя и не слишком вдохновляющая идея, которую совершенно неоправданно расширили до псевдонаучного представления о том, что вселенная с необходимостью должна закончить свои дни своего рода «тепловой смертью», когда все температурные различия исчезнут.

Конец, конец, огарок догорел! Жизнь — только тень, она — актер на сцене. Сыграл свой час, побегал, пошумел — И был таков. Жизнь — сказка в пересказе Глупца. Она полна трескучих слов И ничего не значит.
(Шекспир В. Макбет. Акт V. Сц. 5)

Этими словами Макбет встретил свое последнее несчастье. Сегодня их повторяют на правах науки, в то время как эта наука переживает величайший триумф за все времена.

Если так, то куда же он обратится? Возможно, несмотря на все то, что он слышит о научной революции и о том, что наш век — это век науки, он обратится к так называемым гуманитарным дисциплинам. Здесь, если ему повезет, он действительно может найти великие и жизнеопределяющие идеи, которыми он сможет мыслить, которые сделают для него мир, общество и его собственную жизнь постигаемыми. Каковы основные идеи, которые он имеет шанс найти в этой области сегодня? У меня нет возможности составить полный их список, поэтому ограничусь тем, что перечислю шесть ведущих идей — все они берут начало в XIX веке, который, насколько я могу видеть, по-прежнему господствует в умах «образованных» людей.

  1. Идея эволюции: из низших форм непрерывно развиваются высшие — и это естественный и автоматический процесс. Последние 100 лет или около того реальность во всех без исключения ее аспектах систематически рассматривается сквозь призму этой идеи.
  2. Идея конкуренции, естественного отбора, выживания наиболее приспособленного, претендующая на объяснение этого естественного, автоматического процесса эволюции и развития.
  3. Идея о том, что все высшие проявления человеческой жизни, такие как религия, философия, искусство и проч. (Маркс назвал их «туманными образованиями в мозгу людей») — не более чем «необходимые продукты, своего рода испарения их [людей] материального жизненного процесса», надстройка, воздвигнутая для того, что бы замаскировать и поддержать экономические интересы. В действительности же вся человеческая история — это история классовой борьбы.
  4. Можно подумать, будто с марксистской интерпретацией высших проявлений человеческой жизни конкурирует фрейдистская, в которой они сводятся к темным побуждениям подсознания и объясняются, главным образом, нереализованным желанием инцеста в детские года и ранний подростковый период.
  5. Общая идея релятивизма, которая включает отрицание всех абсолютов, размывает любые нормы и стандарты, ведет к полному подрыву идеи истины в прагматизме и оказывает влияние даже на математику, которую Бертран Рассел определил как «предмет, где мы никогда не знаем, о чем мы говорим и истинно ли нами сказанное».
  6. Наконец, торжествующая идея позитивизма, согласно которой никакое знание не надежно, если его нельзя достичь методами естественных наук. Следовательно, никакое знание не подлинно, если оно не основывается на общедоступных для наблюдения фактах. Другими словами, позитивизм интересуется исключительно знанием-как и отрицает возможность объективного знания о смысле или цели.

Думаю, никто не захочет отрицать размах и влияние этих шести «больших» идей. Они — не результат какого бы то ни было строгого эмпиризма. Ни одну из них нельзя верифицировать никакими фактами. Каждая из них представляет собой гигантский прыжок воображения в непознанное и непознаваемое. Разумеется, трамплином для прыжка была маленькая площадка наблюдаемых фактов. Эти идеи не смогли бы так прочно засесть в умах людей, если бы каждая из них не содержала в себе важную долю истины. Но существенная характеристика всех этих идей состоит в их претензии на всеобщность. Эволюция подводит под свои законы все явления — не только материальные, но и духовные, такие как язык или религия. Конкуренция, естественный отбор и выживание наиболее приспособленного преподносятся не как совокупность наблюдений, одна из многих, а как всеобщие законы. Маркс не говорит, что историю иногда творила классовая борьба. Нет, «научный материалист», поступая не слишком-то научно, распространяет эти отдельные наблюдения, ни много ни мало, на «всю историю общества до нынешнего времени». Так же и Фрейд не довольствуется тем, чтобы сообщить о ряде клинических наблюдений, но предлагает всеобщую теорию человеческой мотивации, утверждая, например, что вся религия — не что иное, как обсессивный невроз. Релятивизм и позитивизм — это, разумеется, чистой воды метафизические доктрины, с той лишь своеобразной и ироничной особенностью, что они отрицают правомерность всякой метафизики, включая свою собственную.

Что общего у этих шести «больших» идей, помимо их неэмпирической, метафизической природы? Каждая из них включает положение, что нечто, принимавшееся раньше за явление высшего порядка, на самом деле представляет собой «не что иное», как более утонченное проявление «низшего», если, конечно, не отрицается само различение высшего и низшего. Так, человек, подобно всей остальной вселенной, на самом деле не что иное, как случайное сцепление атомов. Различия между человеком и камнем — по большей части обманчивая видимость. Величайшие достижения человека в области культуры — не что иное, как замаскированные проявления экономической алчности или результат сексуальной фрустрации. В любом случае, бессмысленно говорить, что человек должен стремиться к «высшему», а не к «низшему», потому что нет никакого вразумительного смысла, который можно было бы приписать таким чисто субъективным понятиям, как «высшее» и «низшее», а слово «должен» — всего лишь знак деспотической мании величия.

Идеи отцов пали на головы третьего и четвертого колен, живущих во второй половине XX века. Для их создателей эти идеи были попросту результатом интеллектуальной деятельности. В третьем и четвертом коленах они стали самими орудиями и инструментами, посредством которых мир интерпретируется и переживается в опыте. Тот, кто привносит новые идеи, редко сам бывает ими ведом. Но в третьем и четвертом коленах его идеи обретают власть над человеческими жизнями: именно тогда они становятся частью того огромного скопища идей, таких как язык, которые просачиваются в ум человека в период его «темных веков».

Сегодня идеи XIX века прочно сидят в умах практически всех людей западного мира как образованных, так и необразованных. В умах необразованных людей они по-прежнему весьма запутанны и туманны, слишком слабы, чтобы сделать мир постигаемым. Отсюда и возникает жажда образования, то есть чего-то такого, что выведет нас из темного леса неразберихи и невежества к свету понимания.

Я уже сказал, что образование, затрагивающее исключительно точные науки, не может этого для нас сделать, поскольку имеет дело только со знанием-как, тогда как мы нуждаемся в понимании того, почему вещи таковы, каковы они есть, и что мы должны делать с нашей жизнью. Знание, получаемое нами от изучения каждой отдельной науки, в любом случае, слишком специфично и узкоспециально, чтобы помочь в достижении целей широкого плана. Поэтому мы обращаемся к гуманитарным дисциплинам, чтобы обрести ясное видение больших и жизнеопределяющих идей нашей эпохи. Даже в гуманитарных дисциплинах мы можем увязнуть в массе узкоспециальной учености, начиняющей наш ум множеством мелких идеек, таких же неуместных, как и идеи, которые мы можем получить из естественных наук. Но нам может улыбнуться удача (если речь вообще идет об удаче): мы можем найти учителя, который «расчистит наши умы», прояснит идеи — «большие» и всеобщие идеи, уже присутствующие в наших умах — и тем самым сделает мир постигаемым для нас.

Такой процесс действительно заслуживал бы называться «образованием». А что дает нам нынешнее образование? Видение мира как пустоши, где нет ни смысла, ни цели, где человеческое сознание — обидная и невероятная случайность, где в конечном счете реальны только боль и отчаяние. Когда — с помощью настоящего образования — человеку удается взобраться на «высоту времени» (выражение Ортеги) или «высоту идей нашего времени», он оказывается в бездне небытия. Его чувствам словно вторят слова Байрона:

Скорбь — знание, и тот, кто им богаче, Тот должен был в страданиях постигнуть, Что древо знания — не древо жизни.

Другими словами, даже гуманистическое образование, поднимая нас на высоту идей нашего времени, не может «принести благ», потому что люди совершенно справедливо ищут более изобильной жизни, а не горя.

Что же случилось? Как такое стало возможным? Ведущие идеи XIX века, якобы покончившие с метафизикой, сами по себе — плохая, извращенная, противная жизни метафизика. Мы страдаем ими как смертельным расстройством. Неправда, что знание — горе. Но губительные заблуждения приносят безмерное горе в третьем и четвертом коленах. Это заблуждения не науки, но философии, провозглашаемой от имени науки. Этьен Жильсон выразил эту мысль более 20 лет назад:

Подобное развитие событий вовсе не было неизбежным, но ускоряющийся прогресс естественных наук делал его все более вероятным. Растущий интерес к практической пользе науки был сам по себе и естественен, и справедлив, но заставил людей забыть, что наука — это знание, а практическая польза — всего лишь его побочный продукт… Перед лицом неожиданных успехов в деле основательного объяснения устройства материального мира, люди стали либо презирать все дисциплины, лишенные подобной доказательности, либо переделывать их по образу естествознания. Было решено, что метафизика и этика должны быть либо исключены из поля зрения, либо заменены новыми позитивными науками; в обоих случаях они были бы устранены. Этой опасной тенденцией объясняется то рискованное положение, в котором западная культура оказалась к данному моменту.

Нельзя даже сказать, что метафизика и этика были бы устранены. Напротив, все, что мы получили — плохую метафизику и отвратительную этику.

Историки знают, что метафизические заблуждения могут привести к смерти. Р.Дж. Коллингвуд писал:

Диагноз, поставленный греко-римской цивилизации Отцами Церкви, приписывает ее упадок метафизическому расстройству.. Не нападения варваров разрушили греко-римский мир… Причины были метафизического характера. «Языческий» мир, говорили они [Отцы Церкви], не сумел уберечь свои собственные основополагающие убеждения, поскольку из-за неудач метафизического анализа возникла путаница по поводу того, в чем же эти убеждения состоят… Если бы метафизика была всего лишь интеллектуальной роскошью, это не имело бы значения.

Этот отрывок без всяких изменений можно отнести к сегодняшней цивилизации. Мы запутались и не знаем, каковы наши настоящие убеждения. Наши умы могут быть так или иначе заполнены великими идеями XIX века, но наши сердца все равно в них не верят. Друг с другом воюют ум и сердце, а не разум и вера, как обычно говорят. Наш разум помутнен необыкновенной, слепой и неразумной верой в несколько фантастических и противных жизни идей, унаследованных из XIX столетия. Первейшая задача нашего разума — найти для себя другую веру, более истинную, чем эта.

Образование не поможет нам, если оно не оставляет места метафизике. Независимо от того, относится ли предмет к точным наукам или к гуманитарным дисциплинам, если его преподавание не способствует прояснению метафизики, то есть основополагающих убеждений, то оно не делает человека образованным и, следовательно, не может представлять для общества настоящей ценности.

Часто говорят, что образование терпит крах из-за чрезмерной специализации. Но такой диагноз обманчив и недостаточен. Сама специализация не является плохим образовательным принципом. Какие у нее альтернативы? Поверхностное усвоение всех основных предметов на дилетантском уровне? Или длительное studium generaky когда людей заставляют тратить время, мучаясь с предметами, которыми они не собираются заниматься в будущем, и мешают им, тем самым, погрузиться в изучение того, что им действительно интересно? Такие системы никак не могут быть правильным решением, потому что порождают тот тип интеллектуала, о котором осуждающе высказался кардинал Ньюмен:

«Интеллектуал, как его представляют сегодня… это тот, у кого есть «взгляды» по всем философским вопросам и по всем злободневным темам».

Такое обилие «взглядов» — скорее знак невежества, чем знания. «Я научу тебя [правильному отношению] к знанию, — сказал однажды Конфуций. — Зная что-либо, считай, что знаешь, не зная, считай, что не знаешь, — это и есть [правильное отношение] к знанию».

Настоящий изъян кроется не в специализации, а в недостаточной глубине преподнесения предметов и в отсутствии осведомленности в вопросах метафизики. Преподавание наук в его нынешнем виде не предполагает осведомления учащихся ни о предпосылках науки, ни о смысле и значении научных законов, ни о месте естественных наук в космосе человеческой мысли. В результате, предпосылки науки сплошь и рядом принимаются за ее открытия. Преподавание экономической науки в его нынешнем виде не предполагает осведомления учащихся о том, какое представление о человеческой природе лежит в основе экономической теории наших дней. На самом деле многие экономисты и сами не осведомлены о том факте, что это представление неявно присутствует в их учении, и что если бы это представление изменилось, то почти все их теории пришлось бы менять. Как может учение о политике быть рациональным, если оно не исследует все вопросы вплоть до их метафизических корней? Политическое мышление неизбежно должно впасть в путаницу и окончиться демагогией, если серьезное изучение связанных с ним метафизических и этических проблем продолжает отвергаться. Путаница уже достигла таких размеров, что можно справедливо усомниться в образовательной ценности изучения многих так называемых гуманистических предметов. Я говорю «так называемых» потому, что едва ли предмет можно назвать гуманистическим, если принятое в нем представление о человеческой природе не эксплицировано.

Все предметы, вне зависимости от того, насколько они узкоспециальны, связаны с сердцевиной — они подобны лучам, испускаемым солнцем. Сердцевину составляют наши самые основные убеждения, те идеи, которые действительно имеют над нами власть. Другими словами, сердцевина состоит из метафизики и этики, из идей, которые, нравится нам это или нет, выходят за пределы мира фактов. Поскольку они выходят за пределы мира фактов, их нельзя подтвердить или опровергнуть, используя обыкновенный научный метод. Но это не означает, что эти идеи чисто «субъективны», или «относительны», или же представляют собой всего лишь произвольные конвенции. Пусть и выходя за пределы мира фактов, они должны хранить верность реальности — явный парадокс с точки зрения наших мыслителей-позитивистов. Если какие-то идеи не хранят верность реальности, то приверженность им неизбежно должна привести к катастрофе.

Образование поможет нам только в том случае, если будет создавать «полноценных людей». По-настоящему образованный человек — это не тот, кто знает всего понемножку, и даже не тот, кто знает каждый предмет во всех деталях (даже если бы такое было возможно). В действительности «полноценный человек» может почти не иметь детального знания фактов и теорий и дорожить энциклопедией «Британника» потому, что она избавляет от необходимости учить то, что знает сама, но он всегда будет поддерживать по-настоящему близкую связь с сердцевиной. У него не будет сомнений по поводу того, каковы его основные убеждения и в чем заключаются смысл и цель его жизни. Возможно, он и не будет в состоянии выразить все эти вещи в словах, но сама его жизнь станет свидетельством уверенного их понимания, обретенного благодаря внутренней ясности.

Попытаюсь объяснить несколько подробнее, что понимается под «сердцевиной». Любая человеческая деятельность представляет собой стремление к чему-то, что мыслится как благо. Это не более чем тавтология, но она помогает нам поставить правильный вопрос: «Благо для кого?» Для того человека, о стремлении которого идет речь. Таким образом, если этот человек не расставит по местам и не согласует свои многочисленные порывы, стимулы и желания, то его устремления, скорее всего, будут запутанны, противоречивы, безуспешны и, вполне вероятно, разрушительны. Очевидно, тем самым, что «сердцевина» — это место, где он должен выстроить упорядоченную систему идей о себе и мире, которая будет задавать направленность его различным устремлениям. Если он никогда не задумывался о том, чтобы это сделать (ведь он всегда так занят или просто гордится тем, что «скромно» считает себя агностиком), то и тогда сердцевина ни в коем случае не будет пустовать: в ней найдут прибежище все те жизнеопределяющие идеи, которые тем или иным образом проникли в его ум в период «темных веков». Я попытался показать, что эти идеи являют собой сегодня: полное отрицание смысла и цели существования людей на Земле, приводящее любого, кто действительно поверит в эти идеи, в полное отчаяние. К счастью, как я уже говорил, сердце зачастую оказывается сообразительнее, чем ум, и отказывается принять эти идеи во всей их полноте. Это спасает человека от отчаяния, но, создавая путаницу, приводит его в замешательство. Путаница царит в его основополагающих убеждениях, отсюда — путаница и неопределенность в его действиях. Если бы только он позволил свету сознания озарить сердцевину и задался вопросом об основополагающих убеждениях — он создал бы порядок там, где сейчас беспорядок. Тем самым он стал бы «образованным» в том смысле, что покинул бы тьму метафизической путаницы.

Но я не думаю, что он сможет добиться в этом успеха до тех пор, пока совершенно осознанно — пусть и только предварительно — не примет некоторые метафизические идеи, почти напрямую противоположные засевшим в его уме идеям из XIX века. Приведу три примера.

Тогда как идеи XIX века направлены на отрицание или устранение иерархии уровней универсума, представление об иерархическом порядке — неотъемлемый инструмент понимания. Не признавая «уровней бытия» или «степеней значимости», мы не можем сделать для себя мир постигаемым, и мы лишены всяких шансов определить собственное место, место человека, в схеме универсума. Только лишь взглянув на мир как на лестницу и определив место, отведенное на этой лестнице человеку, мы сможем признать за ним некую задачу, наделяющую его существование на Земле смыслом. Возможно, задача человека — или, если хотите, его счастье — заключается в том, чтобы достичь более высокой степени реализации своих потенций, более высокого уровня бытия, или «степени значимости», чем даны ему «от природы». Но нельзя даже проверить такое предположение, если не признать существование иерархической структуры. До тех пор пока мы интерпретируем мир посредством великих жизнеопределяющих идей XIX века, они ослепляют нас и не дают увидеть этих различий в уровнях.

Но как только мы примем существование «уровней бытия», то без труда сможем понять, почему, например, методы естествознания нельзя использовать для изучения политики или экономики и почему открытия физики — что, кстати, понимал и признавал Эйнштейн — не имеют философских следствий.

Если принять аристотелевское разделение метафизики на онтологию и эпистемологию, то высказывание о наличии уровней бытия — онтологическое. Добавлю к нему эпистемологическое: природа нашего мышления такова, что мы не можем не мыслить посредством противоположностей.

Нетрудно заметить, что на протяжении всей нашей жизни перед нами встает задача по примирению противоположностей, которые с точки зрения логики примирить нельзя. Типичные жизненные проблемы нельзя решить, оставаясь на том уровне бытия, на котором мы обычно находимся. Как примирить требования свободы и дисциплины в образовании? Бесчисленные учителя и матери действительно делают это, но никто не может записать решение на бумаге. Они делают это, прибегая к способности высшего уровня, на котором противоположности преодолеваются, — к способности любви.

Дж.Н.М. Тиррел ввел термины «конвергентный» и «дивергентный», чтобы различать проблемы, которые можно и которые нельзя решить с помощью логических умозаключений. Нашей жизнью движут дивергентные проблемы, которые нужно «прожить» и которые решаются только с приходом смерти. С другой стороны, конвергентные проблемы — самое полезное изобретение человека. Они не существуют в реальности, а создаются в процессе абстрагирования. Когда такая проблема решена, ее решение можно записать на бумаге и сообщить другим людям, которые смогут использовать это решение, не воспроизводя затраченных на него умственных усилий. Если бы с человеческими взаимоотношениями — в семье, экономике, политике, образовании и т.д. — дело обстояло так же, то… как же мне закончить предложение?.. В общем, никаких человеческих взаимоотношений больше бы не было, а были бы только механические реакции: мы все были бы живыми мертвецами. Дивергентные проблемы, так сказать, заставляют человека тянуться к более высокому уровню, их решение требует вмешательства сил высшего уровня, что порождает спрос на такие силы, а вслед за этим ведет и к росту их предложения: в результате в нашу жизнь проникают любовь, красота, добро и истина. Только с помощью этих высших сил противоположности можно примирить в процессе жизненного опыта.

Естествознание и математика занимаются исключительно конвергентными проблемами. Именно поэтому они могут развиваться поступательно, а каждое новое поколение может начинать прямо оттуда, где остановились его предшественники. Но цена этого высока. Занимаясь одними только конвергентными проблемами, мы не оказываемся ближе к жизни, а, наоборот, отдаляемся от нее. Чарльз Дарвин в своей автобиографии писал:

До 30-летнего возраста, или даже позднее, мне доставляла большое удовольствие всякого рода поэзия и еще в школьные годы я с огромным наслаждением читал Шекспира, особенно его исторические драмы. Я указывал также, что в былое время находил большое наслаждение в живописи и еще большее — в музыке. Но вот уже много лет, как я не могу заставить себя прочитать ни одной стихотворной строки; недавно я пробовал читать Шекспира, но это показалось мне невероятно, до отвращения, скучным. Я почти потерял также вкус к живописи и музыке… Кажется, что мой ум стал какой-то машиной, которая перемалывает большие собрания фактов в общие законы, но я не в состоянии понять, почему это должно было привести к атрофии одной только той части моего мозга, от которой зависят высшие [эстетические] вкусы… Утрата этих вкусов равносильна утрате счастья и, может быть, вредно отражается на умственных способностях, а еще вероятнее — на нравственных качествах, так как ослабляет эмоциональную сторону нашей природы.

Это обнищание, столь волнующе описанное Дарвином, постигнет всю нашу цивилизацию, если мы позволим сохраниться нынешним тенденциям, которые Жильсон называет «распространением позитивной науки на социальные факты». Все дивергентные проблемы можно превратить в конвергентные с помощью «редукции». Но результатом станет утрата всех высших сил, облагораживающих человеческую жизнь, и деградация не только эмоциональной стороны нашей натуры, но, вдобавок, как верно почувствовал Дарвин, наших умственных способностей и нравственных качеств. Признаки этого видны сегодня повсюду.

Настоящие жизненные проблемы — в политике, экономике, образовании, браке и т.д. — это всегда проблемы преодоления или примирения противоположностей. Это дивергентные проблемы, их нельзя решить, отталкиваясь от обыденного восприятия мира. Для их решения требуется не просто задействовать мыслительные силы, но Посвятить все свое существо. Разумеется, иллюзорные решения в виде умных формул предлагаются постоянно, но они никогда не работают долго, поскольку неизменно строятся на отрицании одной из противоположностей и тем самым ведут к потере качественного понимания человеческой жизни. В случае экономики предложенное решение может предусматривать свободу, но не планирование. В случае промышленной организации оно может предусматривать дисциплину, но не участие рабочих в управлении. В случае политики оно может предусматривать фигуру лидера в отсутствие демократии, или, опять же, демократию без фигуры лидера.

Когда приходится разбираться с дивергентными проблемами, это, как правило, изнуряет, тяготит и тревожит. Поэтому люди пытаются избежать их и скрыться от них. Занятой руководитель, весь день имевший дело с дивергентными проблемами, по дороге домой прочтет детективную историю или решит кроссворд. Но ведь он напрягал мозг весь день. Почему же он продолжает это делать? Ответ в том, что детектив и кроссворд — источники конвергентных проблем, и это помогает расслабиться. Они требуют некоторых мозговых усилий, быть может даже серьезных, но зато они не вызывают этого невыносимого напряжения в попытках дотянуться до высшего уровня — последнее свойственно исключительно дивергентным проблемам, проблемам примирения непримиримых противоположностей. Только дивергентные проблемы составляют настоящую материю жизни.

Теперь, наконец, я обращусь к третьему классу понятий метафизики. Я утверждаю, что они принадлежат метафизике, хотя обычно они рассматриваются отдельно: речь идет о понятиях этики.

Как мы видели, в XIX веке наиболее влиятельные идеи вели к отрицанию или, по меньшей мере, затушевыванию концепции «уровней бытия» и идеи, согласно которой одни вещи занимают более высокое положение, чем другие. Это, разумеется, означало крушение этики, основанной на различении добра и зла и предполагающей, что добро занимает более высокое положение, чем зло. И, как уже было сказано, грехи отцов падают на головы третьего и четвертого колен, которые росли без каких бы то ни было моральных наставлений. Люди, придумавшие идею, что «мораль — это чушь», использовали для этого ум, хорошо укомплектованный идеями морали. Но умы третьего и четвертого колен уже не укомплектованы такими идеями: они укомплектованы идеями, придуманными в XIX веке, а именно, что «мораль — это чушь», что все, представляющееся «высшим», на самом деле совершенно убого и вульгарно.

Невозможно описать возникшую в результате путаницу. Каков тот, как сказали бы немцы, Leitbildy тот путеводный образ, которым юношество могло бы руководствоваться в своем образовании и самовоспитании? Его нет, или, вернее, царит такая неразбериха и мешанина образов, что из них нельзя извлечь никакого осмысленного направляющего принципа. Интеллектуалы, функция которых должна бы состоять в наведении порядка, проводят время в рассуждениях о том, что все относительно — или еще о чем-то, что ведет к тем же заключениям. Или же они рассуждают о вопросах этики с позиций самого беззастенчивого цинизма.

Приведу пример, на который я уже ссылался выше. Он показателен, поскольку это пример одного из самых влиятельных людей нашего времени, позднего лорда Кейнса. «Еще сто лет, не меньше, — писал он, — мы должны будем убеждать себя и окружающих в том, что зло есть добро, дофро есть зло, поскольку зло полезно, а добро — нет. Жадность, ростовщичество и предусмотрительность должны еще какое-то время оставаться нашими богами».

Можно не удивляться, что, когда выдающиеся и потрясающие люди говорят подобное, возникает известная путаница с различением добра и зла, которая выливается в Демагогию, когда все спокойно, и в преступления — стоит жизни слегка прийти в движение. Что жадность, ростовщичество и предусмотрительность (то есть экономическая безопасность) должны быть нашими богами — для Кейнса это было всего лишь светлой идеей: у него-то, можно не сомневаться, были более благородные боги. Но ничто на свете не обладает такой силой, как идеи, и едва ли будет преувеличением сказать, что к нынешнему времени боги, которых он посоветовал, взошли на трон.

В этике, как и в очень многих других областях, мы безрассудно, хоть и умышленно, отказались от великого наследия классического христианства. Мы низвели даже сами слова, без которых невозможно рассуждать об этических вопросах, — добродетель, любовь, умеренность. В результате мы совершенно невежественны и необразованны в предмете, самом важном из всех, какие только можно себе представить. Мы лишены идей, посредством которых мы могли бы мыслить, и нам только и остается, что поверить, будто этика — это область, где мышлению делать нечего. Кто сегодня хоть что-нибудь знает о семи смертных грехах или четырех кардинальных добродетелях? Кто-нибудь сможет хотя бы их перечислить? А если мы считаем, что эти почтенные старые идеи не стоят того, чтобы о них беспокоиться, то какие новые идеи пришли на их место?

Что займет место противной жизни и душе метафизики XIX века? У меня нет сомнений в том, что задача нашего поколения — метафизическое переустройство. Нельзя сказать, чтобы нам нужно было изобретать что-то новое, но в то же время недостаточно просто вернуться к старым формулам. Наша задача — и задача всего образования — понять сегодняшний мир, мир, в котором мы живем и в котором мы выбираем.

Проблемы образования — это всего лишь отражение наиболее глубинных проблем нашей эпохи. Их нельзя решить с помощью организации, управления или денежных расходов, хотя я и не отрицаю значение всего перечисленного. Мы страдаем метафизическим расстройством и нам нужно метафизическое лечение. Образование, не способное разъяснить нам наших сердцевинных убеждений — это всего лишь привитие навыков, а то и вовсе индульгенция. Ведь именно в наших сердцевинных убеждениях царит беспорядок, и до тех пор, пока будут сохраняться нынешние антиметафизические настроения, беспорядок будет усугубляться. Образование и в помине не будет больше величайшим ресурсом человека, а превратится в орудие разрушения — в точном соответствии с принципом corruptio optimi pessima.

Автор: Шумахер Э.Ф.

Comments are closed .