Рубрика: Экономика

Роль экономики

Было бы преувеличением говорить, что наше экономическое будущее предрешено экономистами, однако в значительности их влияния — или, по крайней мере, влияния экономики — едва ли можно сомневаться. В современном мире экономике принадлежит решающая роль в формировании направлений человеческой деятельности, поскольку она служит источником критериев «экономически целесообразного» и «нецелесообразного», а никакие другие критерии не оказывают большего влияния на действия индивидов, групп, а также правительств. Поэтому может возникнуть мысль, что совета о том, как преодолеть опасности и трудности, с которыми столкнулся современный мир, следует ждать именно от экономистов.

Каков ответ экономистов на проблемы, обсуждавшиеся ранее? Когда экономист выносит вердикт, что та или иная деятельность «экономически обоснована» или «экономически нецелесообразна», встают два важных и тесно связанных друг с другом вопроса: во-первых, что этот вердикт означает? Во-вторых, является ли этот вердикт информативным в том смысле, что может служить разумным основанием для практических действий?

Обратившись к истории, можно вспомнить, что когда 150 лет назад шли разговоры об учреждении должности профессора политической экономии в Оксфорде, многие отнюдь не были рады такой перспективе. Эдвард Коплстон, выдающийся ректор колледжа Ориэль, не хотел допускать в университетскую программу науку, «столь склонную поглощать все остальные». Даже Генри Драммонд (из поместья Элбери Парк), учредивший должность в 1825 году, счел необходимым подчеркнуть, что новую дисциплину нужно держать «в подобающих ей рамках». Первый профессор, Нассау Сениор, определенно не был создан для узких рамок. Уже в своей инаугурационной лекции он предсказал, что новая наука «станет в глазах общества одной из интереснейших и полезнейших наук о человеке», а также, что «человечество в массе своей находит в погоне за благосостоянием величайший источник морального самосовершенствования». Конечно, не все экономисты бросались столь амбициозными заявлениями. Джон Стюарт Милль (1806-1873) рассматривал политическую экономию «не как вещь в себе, но как часть более обширного целого; как ветвь социальной философии, столь сильно сплетенную со всеми остальными ветвями, что ее выводы, даже в пределах ее собственной области, только условно истинны и подвержены вмешательству и противодействию причин, не находящихся в ее прямом ведении». Даже Кейнс, вопреки своему совету, согласно которому «жадность, ростовщичество и предусмотрительность должны еще какое-то время оставаться нашими богами», предостерегал нас «переоценивать важность экономической проблемы или решать ее ценой других, более принципиальных и непреходящих вопросов».

Но сегодня такие слова слышны все реже. Едва ли будет преувеличением сказать, что по мере роста материального достатка экономика переместилась в самый центр общественной повестки дня, а экономические показатели, экономический рост, экономические подъемы и проч. стали предметами постоянного интереса, если не одержимости, всех современных обществ. Сегодня найдется мало выражений, означающих столь же безоговорочное и решительное осуждение, как выражение «экономически нецелесообразный». Если говорят, что деятельность «экономически нецелесообразна», это означает, что ее право на существование больше не ставится под вопрос — оно полностью отрицается. Деятельность, оказавшаяся помехой на пути экономического роста, позорна, и если кто-то сохраняет приверженность ей, то он либо вредитель, либо глупец. Вы можете назвать какую-то вещь аморальной, отвратительной, гнетущей или ведущей к деградации людей, угрожающей миру на Земле или благополучию будущих поколений, но пока вы не показали, что она «экономически нецелесообразна», вы еще не дали настоящего повода сомневаться в ее праве на существование, рост и процветание.

Что значит «экономически нецелесообразно»? Я не спрашиваю, что это значит для большинства людей: потому что это и так очевидно. Для них «экономически нецелесообразное» подобно болезни — без нее всегда лучше, чем с ней. Экономист должен быть в состоянии диагностировать болезнь, а затем умело ее вылечить. Среди экономистов, правда, нередко случаются разногласия по поводу диагноза, и еще чаще — по поводу лечения, но это лишь доказывает, что предмет необычайно труден, а экономистам, как и всем людям, свойственно ошибаться.

Но спрашивая, «что это значит», я имею в виду нечто другое: я хочу знать значение, которое возникает из самого метода экономической науки. Ответ на такой вопрос не вызывает сомнений: нечто экономически нецелесообразно, если оно не может принести достаточной денежной прибыли.

Метод экономики не дает и не может дать никакого другого значения. Были предприняты бесчисленные попытки скрыть этот факт, и они привели к очень большой путанице, но факт остается фактом. Общество, или группа индивидов внутри общества, может решить поддерживать какую-либо деятельность или сохранить те или иные активы из неэкономических (эстетических, моральных, общественных или политических) соображений. Но это не сделает их экономически целесообразными. Другими словами, экономическое суждение крайне отрывочно: из большого количества вопросов, которые, принимая решения в реальной жизни, нужно рассматривать и взвешивать сообща, экономика отвечает лишь на один — приносит ли решение денежную прибыль тем, кто его принимает, или нет.

Не советую преуменьшать значение слов «тем, кто его принимает». Например, совершенно неправильно полагать, будто экономическая методология, в общем случае, приспособлена для определения того, приносит ли деятельность группы внутри общества прибыль обществу в целом. Даже национализированные отрасли промышленности не рассматриваются с такой всеобъемлющей точки зрения. Перед каждой из них ставят финансовую цель (по сути, накладывают обязанность) и рассчитывают, что она будет двигаться к этой цели вне зависимости от ущерба, который может быть причинен другим хозяйственным отраслям. На самом деле господствующее убеждение, которого с одинаковой страстью придерживаются все политические партии, гласит, что если каждый человек, каждое ремесло и каждая отрасль, не важно национализированная или нет, работает на получение удовлетворительной «отдачи» от используемого капитала, то это ведет к максимизации общественного блага. Даже у Адама Смита не было такой слепой веры в «невидимую руку», действующую якобы по принципу «что хорошо для General Motors, то хорошо для Соединенных Штатов».

Так или иначе, не может быть никаких сомнений в том, что суждения экономики по своей природе отрывочны. Эти суждения в силу метода узки даже и в без того узких рамках экономического исчисления. Во-первых, в этих суждениях краткосрочной перспективе придается гораздо больший вес, нежели долгосрочной — потому что в долгосрочной перспективе, как с веселой кровожадностью заметил Кейнс, мы все мертвы. Во-вторых, они основаны на таком определении издержек, из которого исключены все «бесплатные блага», то есть вся Богом данная окружающая среда, за исключением тех ее частей, которые были присвоены частными лицами. Это означает, что деятельность может быть экономически целесообразной, несмотря на то, что оборачивается сущим кошмаром для окружающей среды, а конкурирующая деятельность, ценой некоторых издержек оставляющая окружающую среду в сохранности и безопасности, будет нецелесообразной.

Экономика, кроме того, рассматривает блага исходя из их рыночной стоимости, а не из того, что они представляют собой на самом деле. Одни и те же правила и критерии применяются как к тем благам, которые приходится забирать у природы, так и к рукотворным благам, которые требуют существования природных благ и изготавливаются из них. Отношение ко всем видам благ одинаково, поскольку вся ситуация рассматривается главным образом с позиции извлечения частной прибыли, а это означает, что игнорирование зависимости человека от мира природы заложено в саму методологию экономики.

Таким образом, рынок представляет собой лишь внешнюю оболочку общества, своего рода показатель сиюминутной ситуации, сложившейся здесь и сейчас. Он не затрагивает глубинную суть вещей и лежащие за ними природные или социальные факты. В каком-то смысле рынок — институализированная форма индивидуализма и безответственности. Ни покупатель, ни продавец не отвечают ни за что, кроме самих себя. Со стороны богатого продавца было бы «экономически нецелесообразно» снизить цены для бедных клиентов только потому, что они нуждаются, а со стороны богатого покупателя — заплатить больше лишь потому, что поставщик беден. Равным образом, покупателю было бы «экономически нецелесообразно» отдавать предпочтение товарам отечественного производства, если импортные товары дешевле. Не его дело брать на себя ответственность за платежный баланс страны и не дело остальных рассчитывать, что он это сделает.

То же самое можно показать и на другом примере. Экономика рассматривает товары и услуги с точки зрения рынка, где человек, желающий купить, встречает человека, желающего продать. Первый — по самой своей сути — (Охотник за выгодными сделками; его не заботит происхождение товара или условия, при которых он был произведен. Единственное, что его заботит, — получить за свои деньги как можно более ценный товар.

Есть одно важное ограничение области безответственности покупателя: он должен остерегаться покупать краденое. Нарушение этого правила не оправдывается ни незнанием, ни невиновностью в самой краже: последствия этого правила могут быть поразительно несправедливы и возмутительны. И тем не менее его требуется соблюдать в силу святости частной собственности, о которой оно и свидетельствует.

Разумеется, освобождение от всякой ответственности, за исключением ответственности перед самим собой, сильнейшим образом упрощает ведение дел. Видя, что такой подход практичен, мы можем не удивляться тому, что он так популярен среди бизнесменов. Удивляет то, что извлечение максимальной выгоды из свободы от ответственности еще и рассматривается как добродетель. Если бы покупатель отказался от хорошей сделки из-за подозрения, что за дешевизной товаров стоит эксплуатация людей при производстве или какие-то другие грязные методы (не считая воровства), он подвергся бы критике за «экономически нецелесообразное» поведение, в котором видят ни много ни мало тяжкий грех. У экономистов, и не только у них, мысль о таком эксцентричном поведении вызывает насмешку и возмущение. У религии экономики свой этический кодекс, и его первая заповедь предписывает: поступай «экономически целесообразно», когда производишь, продаешь или покупаешь. Лишь когда охотник за выгодными сделками приходит домой и становится потребителем, первая заповедь прекращает свое действие, предлагая «развлекаться» любыми приятными ему способами. Религия экономики оставляет потребителя вне своего поля зрения. Этой странной и важной черте современного мира требуется уделить больше внимания, чем уделялось до сих пор.

На рынке бессчетные качественные различия, жизненно важные для человека и общества, замалчиваются из практических соображений и не допускаются до рассмотрения. Таким образом, на арене «Рынка» власть количества празднует свои величайшие триумфы. Каждая вещь приравнена к любой другой. Приравнять вещи друг к другу значит определить для них цены и сделать их пригодными для обмена. Экономическое мышление, основанное на рыночных отношениях, лишает жизнь сакральности, ведь не может быть ничего сакрального в том, что имеет цену. Поэтому не удивительно, что если экономическое мышление захватывает все общество, то даже простым неэкономическим ценностям, таким как красота, здоровье или чистоплотность, не выжить, если они не докажут свою «экономическую целесообразность».

Чтобы втиснуть неэкономические ценности в рамки экономического исчисления, экономисты используют метод анализа издержек и выгод. Это нововведение обычно считается просвещенным и прогрессивным, поскольку позволяет хотя бы попытаться принять в расчет те издержки и выгоды, которые иначе могли бы остаться совсем без внимания. Но на самом деле это метод низведения высшего до низшего и определения цены для бесценного. Он поэтому никогда не поможет прояснить ситуацию и не приведет к просвещенным решениям — разве что к самообману и обману окружающих. Ведь попытка измерить неизмеримое абсурдна: она не дает ничего, кроме изощренного метода перехода от предвзятых понятий к предрешенным заключениям; все, что нужно для получения желаемых результатов — это приписать неизмеримым издержкам и выгодам подходящие стоимости. Но логическая абсурдность таких измерений — еще не самый большой их недостаток: куда хуже и разрушительнее для цивилизации претензия, будто все имеет цену, или, другими словами, будто деньги — величайшая из всех ценностей.

Область законного и полезного применения экономики ограничена заданными для этой дисциплины рамками, которые сами по себе совершенно недоступны для экономического исчисления. Можно сказать, что экономика стоит не на своем собственном фундаменте, что она является «производным» знанием — производным от метаэкономики. Если экономист не знает метаэкономику или, того хуже, вообще не догадывается о существовании границ применимости экономического исчисления, то он рискует повторить ошибки некоторых средневековых теологов, пытавшихся решить вопросы физики с помощью библейских цитат. Любая наука плодотворна в надлежащих границах, но становится злом и разрушительной силой, стоит ей их преступить.

Экономическая наука потому «столь склонна поглощать все остальные» — и сегодня даже больше, чем 150 лет назад, когда Эдвард Коплстон указал на эту опасность, — что затрагивает ряд очень сильных побудительных мотивов человеческой природы, таких как зависть и алчность. Тем сильнее долг, предписывающий экспертам по этой дисциплине, экономистам, понимать и прояснять ее границы, иначе говоря, понимать метаэкономику.

Что же это такое, метаэкономика? Поскольку экономика имеет дело с человеком в его окружающей среде, можно ожидать, что и метаэкономика состоит из двух частей, одна их которых имеет дело с человеком, а другая — с окружающей средой. Другими словами, можно ожидать, что экономика должна вывести свои цели и задачи из знаний о человеке и, по крайней мере, существенную часть своей методологии — из знаний о природе.

Позже я попытаюсь показать, как меняются выводы и предписания экономики при смене представления о человеке и его целях в этом мире. Но сейчас я ограничиваюсь обсуждением второй части метаэкономики, предполагающей, что существенно важная часть экономической методологии основана на знаниях о природе. Как я уже подчеркивал, на рынке все блага рассматриваются с одной и той же стороны, поскольку рынок является по своей сути институтом бесконечной охоты за выгодными сделками, а это означает, что игнорирование зависимости человека от мира природы свойственно методологии современной экономики, столь сильно ориентированной на рынок. В своем президентском обращении «Отсталость экономики», адресованном Королевскому экономическому обществу, профессор Э.Г. Фелпс Браун отметил, что «вклад в решение самых неотложных проблем в истории, сделанный благодаря развитию экономической теории за последнюю четверть века, незначителен». В числе таких проблем он назвал «необходимость воспрепятствовать негативному влиянию индустриализации, урбанизации и роста населения на окружающую среду и качество жизни».

По правде говоря, выражение «вклад незначителен» можно считать эвфемизмом, потому что никакого вклада вообще нет; наоборот, экономику в той форме, в какой она существует и применяется в текущий момент (с ее приверженностью чисто количественному анализу и боязливым отказом взглянуть на действительную природу вещей), можно совершенно справедливо назвать самым действенным барьером на пути к пониманию этих проблем.

Экономика имеет дело с практически безгранично разнообразными товарами и услугами, производимыми и потребляемыми столь же безгранично разнообразными людьми. Очевидно, что создание какой бы то ни было экономической теории стало бы вообще невозможным, если бы мы не были готовы пренебречь значительной частью качественных различий. Но должно быть столь же очевидным, что полное замалчивание качественных различий, хотя и упрощает теоретизирование, делает его вместе с тем полностью бесплодным. «Развитие экономической теории за последнюю четверть века» (на которое указал профессор Фелпс Браун) протекало, по большей части, в направлении количественного описания и ценой понимания качественных особенностей. Последние, можно сказать, становятся для экономики все невыносимее, поскольку требуют от экономистов проницательности и понимания практических задач, которые они не способны или не желают продемонстрировать. Например, когда экономист, решивший ограничиваться эконометрикой и чисто количественными методами, устанавливает, что валовой национальный продукт страны повысился, скажем, на 5%, он не желает, и, в общем-то, неспособен, поставить вопрос, хорошо это или плохо. Стоит ему хотя бы задаться таким вопросом, как его исследование потеряет всякую определенность: рост ВНП — это всегда хорошо, независимо от того, в чем именно он состоял, кто получил от этого выгоду и получил ли ее кто-то вообще. Представление о возможности патологического, нездорового, разрушительного или губительного роста — это, в его глазах, извращенное представление, которое нельзя допускать к рассмотрению. В наши дни незначительное меньшинство экономистов начинают задаваться вопросом, до каких пределов «рост» может продолжаться в дальнейшем, потому что невозможность бесконечного роста в конечной окружающей среде очевидна, но даже это меньшинство не избегает чисто количественного понятия роста. Вместо того чтобы настаивать на приоритете качественных различий, они просто заменяют рост прекращением роста, то есть одну пустоту другой.

Разумеется, иметь дело с качеством гораздо сложнее, чем с количеством, точно так же как вынесение суждений — способность более высоко порядка, чем умение считать и измерять. Количественные различия проще постичь и уж точно проще определить, чем качественные: их конкретность заманчива и придает им видимость научной точности, даже если эта точность куплена ценой замалчивания действительно важных различий в качестве. Подавляющее большинство экономистов до сих пор ставят перед собой абсурдную цель — сделать свою «науку» такой же научной и точной, как физика — как если бы между бездушными атомами и созданными по образу Божию людьми не было никакой качественной разницы.

Основной предмет экономики — это «блага». Экономисты проводят кое-какие элементарные различия между категориями благ с точки зрения их приобретателя, например, различие между потребительскими и производственными благами. По большому счету не делается никаких попыток уделить внимание тому, что эти блага представляют собой в действительности, например, созданы ли они человеком или даны Богом, можно их беспрепятственно воспроизводить или нет. Экономику интересует прежде всего поведение охотящегося за выгодной сделкой приобретателя, и все появляющиеся на рынке блага рассматриваются под одним и тем же углом независимо от их метаэкономического статуса.

Но на самом деле существуют фундаментальные и жизненно важные отличия одних благ от других, которыми нельзя пренебречь, не утратив связь с реальностью. Приведенную таблицу категорий можно считать минимальной.

Природные блага Рукотворные блага

Возобновлемые

(0)

Невозобновляемые

(2)

Изделия

(3)

Услуги

(4)

Едва ли на первом этапе какое-то различие может быть важнее, чем различие между природными и рукотворными благами, ведь последние предполагают наличие первых. Совершенствование человеческого умения создавать рукотворные блага бесполезно, если ему не предшествует совершенствование умения добывать природные блага, потому что человек — не производитель, а только преобразователь, и для каждого преобразования ему требуются природные блага. В особенности его способность преобразовывать зависит от наличия сырьевых энергоресурсов, и этот факт указывает на то, что среди всех природных благ жизненно важно различать возобновляемые и невозобновляемые. Что касается рукотворных благ, то очевидно, что здесь основным является различие между услугами и изделиями. Таким образом, мы приходим, по меньшей мере, к четырем категориям благ, каждая из которых принципиально отлична от трех остальных.

Рынок ничего не знает об этих различиях. Он развешивает на все блага ценники, заставляя нас думать, что все они имеют равное значение. Нефть на сумму пять фунтов (благо из категории 1) равна пшенице на сумму пять фунтов (категория 2), которая равна ботинкам ценой пять фунтов (категория 3) или пяти фунтам за проживание в отеле (категория 4). Единственный критерий, позволяющий определить, какие из этих различных благ более важны, — это норма прибыли, которую может получить тот, кто их предоставляет. Если блага из категорий 3 и 4 приносят большую прибыль, чем блага из категорий 1 и 2, то это считается «сигналом» того, что будет «рациональным» вложить дополнительные средства в первые и уменьшить объем средств, вкладываемых в последние.

Я не собираюсь сейчас обсуждать надежность или рациональность рыночного механизма так называемой «невидимой руки». Этот вопрос обсуждается постоянно, но всякий раз остается без внимания коренная несоизмеримость друг с другом четырех вышеназванных категорий благ. Например, остается незамеченным (а если и замеченным, то не принятым всерьез при построении экономической теории), что понятие «издержек» принципиально разнится в зависимости от того, идет речь о благах возобновляемых или невозобновляемых, об услугах или об изделиях. Не вдаваясь в дальнейшие подробности, можно сказать, что экономика в своем текущем виде подходит только для анализа благ из категории 3, то есть только для изделий, но применяется ко всем благам и услугам без разбора, потому что принципиальным качественным различиям между четырьмя категориями благ никакого значения не придается.

Я называю эти различия метаэкономическими ввиду того, что их осознание должно предшествовать экономическому анализу. Еще важнее осознать существование «благ», которые никогда не появляются на рынке, поскольку не могут быть — или до сих пор не были — присвоены в частном порядке, но тем не менее составляют необходимое условие для всей человеческой деятельности. Сюда относятся воздух, вода, почва и, по большому счету, весь организм живой природы.

До недавнего времени экономисты имели более или менее веские основания рассматривать организм, внутри которого протекает экономическая деятельность, как данность, то есть как вечный и нерушимый. Изучение эффектов, оказываемых на этот организм экономической деятельностью, не было ни частью их работы, ни тем более областью их профессиональной компетенции. Поскольку сейчас появляются все новые свидетельства ущерба, наносимого окружающей среде и, в частности, живой природе, все мировоззрение и вся методология экономики ставится под вопрос. Экономическое учение, если оно не дополнено и не завершено учением метаэкономики, остается слишком узким и отрывочным, чтобы привести к верным выводам.

Когда средства ставят выше целей — а именно таков, по свидетельству Кейнса, подход современной экономики — это страшно потому, что лишает человека свободы и способности выбирать те цели, которые для него действительно важны; эволюция средств, можно сказать, диктует выбор целей. Неугомонное стремление достичь сверхзвуковых скоростей, колоссальные усилия, потраченные, чтобы высадить человека на Луну, — вот очевидные примеры, иллюстрирующие сказанное. Эти задачи были порождены вовсе не пониманием реальных человеческих нужд и чаяний, которым техника, казалось бы, должна служить, а единственно тем фактом, что необходимые для их выполнения технические средства появились в наличии.

Как мы видим, экономика «производна», она получает указания от так называемой метаэкономики. Когда указания изменяются, изменяется и содержание эйономики. Нам предстоит выяснить, какие возникают экономические законы и определения «экономически целесообразного» и «экономически нецелесообразного», когда метаэкономические основания западного материализма отбрасываются и заменяются учением буддизма. Выбор для этих целей буддизма совершенно случаен; с тем же успехом можно было бы воспользоваться учением христианства, ислама или иудаизма, а также любой другой великой восточной традиции.

Автор: Шумахер Э.Ф.

Comments are closed .