Рубрика: Экономика

Проблема производства

Одна из самых роковых ошибок нашего времени состоит в убеждении, что «проблема производства» решена. Этого убеждения придерживаются не только люди, далекие от производства и тем самым лишенные профессионального знания фактов, — его разделяют практически все эксперты, капитаны промышленности (популярный ранее в англоязычном мире термин, которым обозначали крупных предпринимателей, сочетавших стремление к личному обогащению с заботой о процветании национальной экономики, благотворительностью и т.д.), финансовые управляющие в правительствах разных стран, ученые и не очень ученые экономисты, не говоря уже о пишущих на экономические темы журналистах. Они могут не соглашаться во многом, но все они согласны с тем, что проблема производства решена; что человечество, наконец, достигло совершеннолетия. Для богатых стран, говорят они, самой важной задачей является ныне «обучение досугу», а для бедных — «трансфер технологий».

То, что дела идут не так хорошо, как должны бы, — это, видимо, следствие человеческой порочности. Нам, таким образом, следует создать политическую систему, настолько совершенную, что порочность исчезнет, и каждый или каждая будет поступать хорошо, независимо от того, сколько в нем или в ней склонности к порокам. На самом деле, широко распространена позиция, согласно которой все люди от рождения хорошие, и если кто-то становится преступником или эксплуататором, это вина «системы». Несомненно, система во многом плоха и должна быть изменена. Одна из основных причин того, что она плоха и, несмотря на это, все-таки продолжает существовать, состоит в указанном ложном представлении, что «проблема производства» решена. Поскольку это заблуждение лежит в основе всех систем наших дней, нет особого смысла выбирать между ними.

Происхождение этого заблуждения, столь вопиющего и пустившего такие глубокие корни, тесно связано с произошедшими в последние три или четыре столетия философскими, если не сказать религиозными, переменами в отношении человека к природе. Возможно, мне следовало бы сказать «в отношении западного человека к природе», но поскольку процесс вестернизации ныне переживает весь мир, более обобщенное выражение выглядит оправданным. Современный человек видит себя не частью природы, но внешней силой, которой предначертано главенствовать над природой и завоевывать ее. Он даже говорит о битве с природой, забывая, что если бы он эту битву выиграл, то оказался бы на проигравшей стороне.

Вплоть до совсем недавнего времени ход битвы был, похоже, достаточно успешным, чтобы у человека создалась иллюзия безграничной власти, но не настолько успешным, чтобы впереди замаячила возможность полной победы. Но вот, она, наконец, замаячила впереди, и многие люди, хотя и меньшинство, начинают осознавать, что это означает для дальнейшего существования человечества.

Иллюзия безграничной власти, взрощенная на почве ошеломительных научных и технических достижений, породила сопутствующую иллюзию, будто проблема производства окончательно решена. Эта последняя иллюзия основана на неспособности различить доход и капитал там, где это различие важнее всего. С этим различием знаком любой экономист или бизнесмен; его добросовестно и весьма искусно проводят во всех экономических сферах, кроме той, в которой оно действительно важно — а именно там, где дело касается невосстановимого капитала, который человек не создал, а просто нашел, и без которого он не сможет ничего.

Ни один бизнесмен не сказал бы, что фирма решила свои проблемы производства и стала жизнеспособной, если бы увидел, что она стремительно расходует свой капитал. Как же тогда мы можем не замечать этого жизненно важного факта, когда речь идет об очень большой фирме — о звездолете «Земля» и особенно о хозяйственных делах его богатых пассажиров?

Одна из причин, по которым мы не замечаем этого жизненно важного факта, состоит в том, что мы оторваны от реальности и склонны относиться ко всему, что мы не сделали сами, как к лишенному стоимости. Даже великий доктор Маркс впал в это губительное заблуждение, когда сформулировал свою так называемую «трудовую теорию стоимости». И вот, мы действительно потрудились, чтобы создать какую-то часть того капитала, который сегодня позволяет нам производить, — большой запас научного, технического и прочего знания, развитую материальную инфраструктуру, бесчисленные виды изощренного капитального оборудования и т.д., — но все это лишь малая часть всего того капитала, который мы используем. Капитал, производимый природой, а не людьми, намного больше — и мы даже не признаем его за таковой. Большая его часть расходуется сейчас пугающими темпами, и именно поэтому нелепо и смертельно опасно верить в то, что проблема производства решена, и действовать исходя из этой веры.

Давайте рассмотрим этот «природный капитал» более пристально. Первейшая и самая очевидная его составляющая — ископаемые топлива. Никто, уверен, не станет отрицать, что мы относимся к ним как статьям дохода, хотя они, несомненно, являются статьями капитала. Если бы мы относились к ним как к статьям капитала, то должны были бы озаботиться их сохранением: мы должны были бы сделать все, что в наших силах, для минимизации их текущих норм расхода; мы, например, могли бы сказать, что деньги, полученные от реализации этих активов — этих невосстановимых активов, — должны быть внесены в специальный фонд, предназначенный исключительно для развития методов производства и распространения жизненных укладов, которые вообще не зависят от ископаемых топлив или зависят от них лишь в очень небольшой мере. Это и многое другое мы должны были бы делать, если бы относились к ископаемым топливам как к капиталу, а не как к доходу. Но, не предпринимая ни одной из этих мер, мы делаем нечто, прямо противоположное им всем, — мы нисколько не заботимся о сохранении окружающей среды; мы максимизируем текущие нормы расхода вместо того, чтобы минимизировать их; и, совершенно не интересуясь изучением возможностей альтернативных методов производства и жизненных укладов, способных увести нас с гибельной траектории, по которой мы движемся с неуклонно растущей скоростью, мы радостно говорим о невиданном прогрессе, об «обучении досугу» в богатых странах и «трансфере технологий» в бедные.

Ликвидация этих основных средств проходит столь стремительно, что даже в якобы самой богатой стране мира, в Соединенных Штатах Америки, даже на уровне Белого дома, есть немало обеспокоенных людей, призывающих к массовой перегонке угля в жидкое топливо и газ, требующих еще более титанических усилий по поиску и эксплуатации оставшихся сокровищ Земли. Взгляните на цифры, публикуемые под заголовком «Мировая потребность в топливе в 2000 году». Если сейчас мы используем что-то около 7 миллиардов тонн угольного эвивалента, через 28 лет потребность будет втрое выше — 20 миллиардов тонн! Что такое 28 лет? Если взглянуть в прошлое, то они перенесут нас примерно в конец Второй мировой войны, и, конечно, с того времени потребление топлива утроилось, но утроение означало увеличение менее, чем на 5 миллиардов тонн угольного эквивалента. Сейчас мы спокойно рассуждаем о втрое большем увеличении.

Люди спрашивают: осуществимо ли это? И получают ответ: это необходимо и потому будет сделано. Извинившись перед Джоном Кеннетом Гэлбрейтом, можно сказать, что это случай, когда безликий ведет незрячего. Но зачем же клеветать? Сам по себе вопрос поставлен неверно, потому что содержит неявное допущение — мы имеем дело с доходом, а не с капиталом. Что такого особенного в 2000 году? Как насчет 2028 года, когда дети, резвящиеся сегодня на площадках для игр, будут готовиться к выходу на пенсию? Еще одно утроение? Все эти вопросы предстают абсурдными в тот момент, когда мы осознаем, что имеем дело с капиталом, а не с доходом. Ископаемые топлива не созданы людьми, их нельзя получить повторно из отходов производства. Исчезая, они исчезают навсегда.

«А как насчет видов топлива, получаемых из возобновляемых источников?» — спросит кто-нибудь. Правда, как насчет них? В текущий момент на их долю (в калориях) приходится менее 4% совокупного мирового потребления. Нужно, чтобы в обозримом будущем их доля составила 70, 80, 90%. Сделать что-либо в малом масштабе — это одно, сделать то же самое в гигантском масштабе — это нечто совсем другое, а доля таких видов топлива должна быть поистине гигантской, чтобы повлиять на мировую топливную проблему. Кто возьмется утверждать, что проблема производства решена, если речь идет об использовании топлива из возобновляемых источников в поистине гигантских масштабах?

Ископаемые топлива — это только часть того «природного капитала», к которому мы упорно хотим относиться как к расходному материалу, то есть как если бы он был доходом, причем, ни в коем случае не самой важной его частью. Если мы растрачиваем наши ископаемые топлива, то ставим под угрозу цивилизацию; но если мы растрачиваем капитал, представленный живой природой вокруг нас, то ставим тем самым под угрозу жизнь как таковую. Люди начинают осознавать эту угрозу и требуют прекратить загрязнение. В их представлении загрязнять среду — это такая довольно неприятная привычка жадных или небрежных людей, что-то вроде швыряния мусора на соседский участок через ограду. Более цивилизованное поведение, понимают они, потребует от нас дополнительных издержек, и нужно ускорить темпы экономического роста, чтобы быть в состоянии себе их позволить. Отныне, говорят они, мы должны пустить хотя бы некоторые из плодов нашей неуклонно растущей производительности на улучшение «качества жизни», а не только на увеличение количества потребляемого. Все это вполне справедливо, но затрагивает лишь внешнюю сторону проблемы.

Чтобы проникнуть в суть дела, лучше всего спросить, почему так получилось, что все эти термины — «загрязнение», «окружающая среда», «экология» и т.д. — столь внезапно оказались на слуху. В конце концов, промышленной системой мы обзавелись уже довольно давно, однако еще пять или десять лет назад эти слова были фактически неизвестны. Что это — внезапная причуда, глупая мода или, быть может, внезапный приступ паники?

Объяснение найти нетрудно. Как и в случае с ископаемыми топливами, мы на самом деле какое-то время жили на капитал живой природы, но достаточно в скромной мере. Лишь начиная с конца Второй мировой войны мы преуспели в увеличении этой меры до вызывающих тревогу пропорций. По сравнению с тем, что происходит сейчас и что ускоряющимися темпами происходило на протяжении последней четверти века, вся промышленная деятельность человечества вплоть до Второй мировой войны включительно — ничто. В следующие четыре-пять лет мы, вероятно, достигнем таких объемов промышленного производства (в масштабе мира в целом), каких не знало все человечество, жившее до 1945 года включительно. Другими словами, совсем недавно — настолько недавно, что большинство из нас едва ли успели это осознать — случился уникальный количественный скачок промышленного производства.

Отчасти причиной, но также и следствием, стал и уникальный качественный скачок. Наши ученые и техники научились составлять вещества, не известные природе; перед многими из них природа, по сути, беззащитна. Не существует природных агентов, которые могли бы атаковать и расщепить их. Это как если бы аборигены были внезапно обстреляны пулеметным огнем — их луки и стрелы бесполезны. Своей почти магической эффективностью эти не известные природе вещества обязаны именно ее беззащитности. И то же самое относится к их опасному экологическому воздействию. Лишь в последние 20 лет или около того эти вещества появились в оптовых количествах. Поскольку у них нет природных врагов, они имеют тенденцию накапливаться, и, как известно, долгосрочные последствия такого накопления во многих отношениях крайне опасны, а в некоторых — совершенно непредсказуемы.

Другими словами, перемены как в количестве, так и в качестве осуществляемых человеком промышленных процессов, произошедших в последние 25 лет, породили совершенно новую ситуацию — ситуацию, ставшую итогом не наших неудач, а того, что мы считали нашими величайшими успехами. И это произошло столь внезапно, что мы едва ли обратили внимание на то, что стремительно изнашивали невосстановимые основные средства, а именно запас терпения, которым неизменно располагает милостивая природа.

Позвольте мне теперь вернуться к вопросу о «топливах из возобновляемых источников», с которым я прежде обошелся с несколько высокомерной небрежностью. Никто не говорит, что та всемирная промышленная система, которая предвидится в 2000 году, то есть через одно поколение, будет поддерживаться главным образом энергией воды или ветра. Нет, нам говорят, что мы стремительно движемся к ядерной эре. Разумеется, это уже не новая история. Мы слушаем ее более 20 лет, а доля ядерной энергии в общем объеме потребляемого топлива и энергии до сих пор ничтожно мала(B 2009 году она составила 2,8%. См.: Renewables 2011: Global Status Report. P. 17.). В 1970 году она составляла 2,7% в Великобритании, 0,6% в странах Европейского сообщества и 0,3% в Соединенных Штатах — и это если взять только наиболее развитые страны. Можно допустить, что запас терпения природы достаточен, чтобы она справилась со столь небольшим обложением. Однако даже сегодня найдется много людей, испытывающих по этому поводу глубокую обеспокоенность, а доктор Эдвард Д. Дэвид, советник президента Никсона по науке, говоря о хранении радиоактивных отходов, сообщил, что «становится дурно, когда думаешь о чем-то таком, что необходимо хранить в герметичном состоянии под землей в течение 25 000 лет прежде, чем оно станет безопасным».

Как бы то ни было, я хочу высказать очень простое соображение: заменить тысячи миллионов тон ископаемых видов топлива, потребляемых каждый год, ядерной энергией означает «решить» проблему топлива, создав экологическую проблему таких чудовищных размеров, что «станет дурно» далеко не одному только доктору Дэвиду. Это означает решить проблему, переместив ее в другую область — чтобы там создать проблему бесконечно большую.

Уверен, что, высказав это, я столкнусь с другим, еще более смелым заявлением: а именно — ученые и техники будущего сумеют разработать столь совершенные предосторожности и правила безопасности, что использование, перевозка, переработка и хранение радиоактивных материалов во все больших количествах станут полностью безопасными; что, наконец, создание мирового сообщества, в котором никогда не будет случаться войн или гражданских волнений, станет задачей политиков и представителей социальных наук. И снова это будет означать решить проблему, переместив ее в другую область, в область повседневного человеческого поведения. И это подводит нас к третьей составляющей «природного капитала», который мы безрассудно транжирим, поскольку относимся к нему так, словно это доход, словно мы сделали его самостоятельно и легко можем возместить за счет нашей постоянно восхваляемой и стремительно растущей производительности.

Разве не очевидно, что наши текущие методы производства уже начали уничтожать саму субстанцию промышленного человека? Многим это вовсе не очевидно. Разве были, спрашивают они, наши дела когда-либо лучше, чем теперь, когда мы решили проблему производства? Разве не правда, что мы лучше одеты, накормлены, обеспечены жилищем — и лучше образованы! — чем когда-либо прежде? Разумеется, все это верно для большинства из тех, кто живет в богатых странах (но ни в коем случае не для всех). Но ничто из перечисленного не составляет того, что я подразумеваю под «субстанцией». Субстанцию человека нельзя измерить валовым национальным продуктом. Возможно, её вообще нельзя измерить — разве что, увидеть определенные свидетельства ее утраты. Однако здесь не место углубляться в статистику таких свидетельств, как преступления, наркотическая зависимость, вандализм, расстройства психики, восстания и т.п. Статистика никогда ничего не доказывает.

Я начал с утверждения, что одно из самых роковых заблуждений нашего времени состоит в убеждении, что проблема производства решена. Этой иллюзией, как я предположил, мы обязаны нашей неспособности осознать, что современная промышленная система при всей своей интеллектуальной сложности потребляет сам тот фундамент, на котором она возведена. Говоря на языке экономистов, она существует за счет невосстановимого капитала, который сама непринужденно рассматривает как доход. Я выделил три составляющие такого капитала: ископаемые топлива, запас терпения природы и субстанцию человека. Даже если кто-то из читателей не согласится со всеми тремя частями моей аргументации, полагаю, что каждой из них достаточно, чтобы сделать то заключение, к которому прихожу я.

Каково мое заключение? Оно простое: наша самая главная задача — уйти с нынешней гибельной траектории. Кому же взяться за эту задачу? Я считаю, это дело каждого из нас — не важно, старого или молодого, наделенного властью или лишенного ее, богатого или бедного, влиятельного или невлиятельного. Разговоры о будущем полезны только в том случае, если они ведут к действиям в настоящем. А что можно сделать сейчас, когда мы по-прежнему думаем, что «наши дела никогда не шли так хорошо»? Самое меньшее — хотя это уже очень много — мы должны отдавать себе исчерпывающий отчет в проблеме и видеть возможность выработать новый образ жизни, новые методы производства и новые модели потребления: такой образ жизни будет ориентирован на постоянство. Приведу лишь предварительные примеры: что касается сельского хозяйства и садоводства — мы должны быть заинтересованы в совершенствовании здоровых с биологической точки зрения методов производства, а именно таких, которые позволяют увеличивать плодородие почвы, обеспечивают здоровье, красоту и постоянство. Проблема с производительностью как-нибудь сама решится. Что касается промышленности, мы можем проявить интерес к разработке малогабаритной техники, имеющей относительно небольшой негативный эффект, «техники с человеческим лицом». Это позволит людям наслаждаться своей работой вместо того, чтобы работать исключительно ради зарплаты и надеяться на наслаждение исключительно во время досуга (обычно тщетно). Что касается, опять же, промышленности (несомненно, промышленность — движущая сила современной жизни), мы можем проявить интерес к новым формам сотрудничества между руководством и работниками, даже к формам совместной собственности.

Часто приходится слышать, как говорят, что мы вступаем в эру «учащегося общества». Будем надеяться, что это правда. Нам все еще нужно учиться жить дружно — в мире не только с другими людьми, но и с природой, и прежде всего с теми высшими силами, которые создали природу и создали нас. Ведь мы, несомненно, не появились в силу случайности и, конечно же, не создали себя сами.

Автор: Шумахер Э.Ф.

Comments are closed .