Конспект экономиста:)

Возможно, вы помните голливудский фильм «Волшебник из страны Оз», поставленный по мотивам книги Ф. Баума? Фильм и книга посвящены приключениям маленькой девочки Дороти, унесенной ураганом в волшебную страну. Вы, скорее всего, не догадываетесь, что эта история является еще и аллегорическим описанием развития кредитно-денежной системы США в XIX в.

В период с 1880 по 1896 г. уровень цен в американской экономике снизился на 23 %. Поскольку никто не предвидел такого развития событий, оно привело к существенному перераспределению финансовых ресурсов. Большинство фермеров Запада имели значительные долги перед банками из восточных штатов. Происшедшее снижение уровня цен привело к увеличению реальной стоимости всех финансовых обязательств, что позволило банкам обогатиться за счет фермеров.

В соответствии с популистскими лозунгами того времени решение проблемы задолженности фермеров видели в вводе в обращение серебряных монет. Экономика США функционировала на основе золотого стандарта, когда количество золота определяет предложение денег, а значит, и уровень цен. Сторонники новой финансовой политики выступали за то, чтобы в качестве денег, наравне с золотом, использовалось и серебро. В случае их победы количество денег в обращении должно было увеличиться, уровень цен повысился бы, что привело бы к снижению реального бремени фермерских долгов.

Проблема серебряных денег породила жаркие дискуссии и стала центральной темой политической жизни Америки последнего десятилетия XIX в. Предвыборный лозунг популистов гласил: «Мы заложили все, кроме наших голосов!» Одним из видных сторонников идеи ввода в обращение серебряных монет был Уильям Брайан, кандидат от демократической партии на президентских выборах 1896 г. Он вошел в историю отчасти благодаря своей речи, произнесенной на предвыборном собрании демократов. В тот день У. Брайан заявил буквально следующее: «Вы никогда не сможете надеть на человека труда этот терновый венец и распять его на золотом кресте». С тех пор мало кто из политиков смог с такой же поэтической страстностью выразить новый подход к денежно-кредитной политике. Тем не менее У. Брайан проиграл выборы республиканцу Уильяму Мак-Кинли, и Америка сохранила приверженность золотому стандарту.

Фрэнк Баум, автор книги «Волшебник из страны Оз», работал журналистом на среднем Западе. Начав писать эту историю для детей, он придал ее главным героям черты основных действующих лиц американской политической сцены. Хотя современные исследователи его творчества расходятся во взглядах на политическую роль некоторых персонажей, никто не сомневается, что эта книга наилучшим образом отражает ход дискуссий о путях развития американской финансовой системы. Вот как историк экономики Хью Рокофф в статье, написанной в августе 1990 г. для Journal of Political Economy, распределил роли главных героев:

• ДОРОТИ – Традиционные американские ценности
• TOTO – Партия противников введения серебря­ных денег (партия трезвомыслящих)
• ПУГАЛО – Фермеры
• ЖЕЛЕЗНЫЙ ДРОВОСЕК – Промышленные рабочие
• ТРУСЛИВЫЙ ЛЕВ – Уильям Брайан
• ЖЕВУНЫ – Население восточных штатов
• ЗЛАЯ КОЛДУНЬЯ С ВОСТОКА -  Гровер Кливленд
• ЗЛАЯ КОЛДУНЬЯ С ЗАПАДА – Уильям Мак-Кинли
• ВОЛШЕБНИК – Маркус Ханна, председатель республиканской партии
• ОЗ – Сокращенное название унции золота
• ДОРОГА ИЗ ЖЕЛТЫХ КИРПИЧЕЙ – Золотой стандарт

В конце книги Дороти находит путь домой, но ее дорога отнюдь не вымощена желтыми кирпичами. После долгого и опасного путешествия девочка поняла, что Волшебник не может помочь ни ей самой, ни ее друзьям. Зато Дороти узнала волшебную силу серебряных туфелек. (Когда «Волшебник из страны Оз» был в 1939 г. экранизирован, авторы фильма заменили серебряные туфельки на рубиновые. Судя по всему, в Голливуде не знали, что они снимают фильм о проблемах денежно-кредитной политики XIX в.)

Популисты не смогли отстоять идею выпуска серебряных монет, но в конце концов в американской экономике произошло то, чего они так хотели: количество денег в экономике возросло и темпы роста цен увеличились. В 1898 г. в районе реки Клондайк на Аляске были обнаружены месторождения золота. Возросла и добыча золота на берегах реки Юкон (Канада), и в шахтах Южной Африки. В результате в США и в других странах, придерживавшихся золотого стандарта, произошло увеличение предложения денег и начался рост цен. В течение 15 лет цены в США вернулись к уровню 80-х годов XIX в. и фермеры смогли расплатиться с банкирами.

Экономисты оказывают все большее влияние на политиков, несущих ответственность за защиту окружающей среды.

ОБМЕН ДЫМОМ: НОВЫЕ, ИСПОЛЬЗУЮЩИЕ СИЛЫ СВОБОДНЫХ РЫНКОВ ПРАВИЛА ПОЗВОЛЯЮТ БОРОТЬСЯ С ЗАГРЯЗНЕНИЕМ ВОЗДУХА.

Торренс, Калифорния. В этом сообществе бунгало и пальм, где жестко регулируются любые виды загрязнения окружающей среды (даже работа газонокосилок и бензоколонок), корпорация Mobil Oil получила право на дополнительный ежедневный выброс 450 кг вредных газов.

Почему защитники окружающей среды активно штурмуют ворота нефтеперерабатывающего завода? Ведь Mobil участвует в начале новой эры защиты окружающей среды. Нефтеперерабатывающий завод примерно за $ 3 млн приобрел разрешение на загрязнение у властей ближайшего городка Сауз Гейт, которым оно досталось от компании General Motors, закрывшей в 1985 г. местный завод и продавшей его имущество муниципалитету. Нефтеперерабатывающий завод из Торренса будет производить намного меньше дополнительных выбросов, чем завод General Motors.

Mobil купила права на загрязнение на зарождающемся рынке прав на загрязнение. Реализация программы началась в 1970-х гг., но ее правила настолько громоздки, что «торговля» правами на загрязнение, как в случае с Mobil, скорее исключение. Однако грядут перемены. Все больше чиновников полагают, что обычное командно-контролируемое регулирование, устанавливающее пределы загрязнения для каждого предприятия, не в состоянии остановить разрушение окружающей среды. Побуждаемые экономистами, власти хотели бы «представить» атмосферу Земли на финансовых рынках и использовать их силу для избавления нас от кислотных дождей и глобального потепления…

Некоторые защитники окружающей среды считают аморальной покупку и продажу прав на загрязнение. Другие сомневаются, что чиновники располагают необходимыми инструментами претворения экономических программ регулирования в жизнь, так как они требуют чрезвычайно точного контроля за уровнем выбросов. Некоторые фирмы скептически относятся к тому, что чиновники, привыкшие к командам и контролю, предоставляют рынку свободу. В Вашингтоне, Калифорнии и других местах сторонники рынка выиграли спор с оппозицией, указывая, что традиционное регулирование лишает компании стимулов к уменьшению выбросов ниже разрешенного уровня.

Они считают, что рынки создадут конкуренцию среди компании, которые будут искать дешевые новые технологии уменьшения загрязнения. Идея превращения отходов производства в товар не нова. В начале XX в. британский профессор А. Пигу утверждал, что рыночная цена чистого воздуха и воды должна включаться в издержки фирмы точно так же, как стоимость труда и материалов. Однако только в 1975 г. американское Агентство по защите окружающей среды создало рынок прав на загрязнение, позволив региональным чиновникам, занимающимся регулированием качества воздуха, продавать их нуждающимся компаниям…

В Лос-Анджелесе жесткие ограничения на выбросы заставили компании направить миллиарды долларов на уменьшение загрязнения, и сегодня качество воздуха несомненно лучше, чем 15 лет назад. Однако в прошлом году загрязнение воздуха достигало опасных уровней 184 дня, а ведь по закону штата до 2010 г. регион должен ежегодно сокращать выброс вредных отходов на 5 %. Сегодня в Южной Калифорнии закрывается все больше производств, частично из-за высоких издержек контроля за уровнем загрязнения. После годовых слушаний калифорнийское Агентство по контролю за состоянием воздуха одобрило изменения, направленные на усиление экономического регулирования загрязнения окружающей среды и планирует создание рынка прав для трех основных загрязняющих веществ.

Источник: «The Wall Street Journal»-, April 14, 1992, p. Al.

Почему средняя женщина зарабатывает меньше, чем средний мужчина? В пред­лагаемой вашему вниманию статье профессор экономической теории Джун О’Нейлл предлагает возможные ответы на этот вопрос.

УМЕНЬШЕНИЕ РАЗРЫВА В ОПЛАТЕ ТРУДА.

«Пятьдесят девять центов» — популя­рное американское выражение, отража­ющее тот упрямый факт, что в период после Второй мировой войны заработная плата женщин составляла примерно 60 % заработной платы мужчин. Несмотря на возрастающую долю женщин, работаю­щих вне дома, рост влияния феминист­ских движений, законодательство о за­нятости и жесткие действия правитель­ства разрыв в доходах между полами в 1960-70-е гг. отнюдь не уменьшился.

Однако во времена президента P. Рей­гана ситуация начала изменяться. По некоторым показателям отношение зара­ботной платы женщин к заработной плате мужчин увеличилось примерно до 80 %, и даже эта цифра, я считаю, преувеличивает разрыв в вознаграждении муж­чин и женщин, обладающих аналогичной профессиональной квалификацией и под­готовкой. Почему произошло значитель­ное сокращение относительных различий в размере заработной платы?

Ответ меньше всего связан с поли­тикой образования или протестами феминисток. Хотя основные навыки при­обретаются в школе, именно на рынке труда развиваются специфические умения работников, которые и обеспечивают более высокую заработную пла­ту. В течение трех десятилетий после Второй мировой войны рынок труда был захлестнут «волной» женщин, желающих найти работу. Но многие из них длитель­ное время занимались только детьми, что привело к снижению общего уровня ква­лификации быстро растущей группы ра­ботающих женщин. В этом и заключа­лась основная причина сохранения раз­ницы в оплате труда работников разного пола в послевоенные годы.

Современные работающие женщи­ны, в частности те из них, кому меньше сорока лет, намного ближе к мужчинам по уровню квалификации и опыту работы, чем их матери. Отложенное за­ мужество, сокращение числа детей в семье и тенденция выхода на работу матерей с маленькими детьми привели к тому, что опыт работы женщин мало ус­тупает рабочему стажу мужчин. (Сегодня работают около 60 % замужних жен­щин с детьми до шести лет; в 1960 г. их доля составляла только 19%.)

А опыт работы, приобретенный мо­лодыми женщинами, вероятно, окажет значительное влияние на их заработную плату в будущем. Обычно основные инвестиции, определяющие дальнейшую карьеру, делаются в юном возрасте: уче­ба в школе, выбор изучаемых предметов, другая профессиональная подготовка. В прошлом женщины реже, чем мужчи­ны, инвестировали средства в длитель­ную подготовку, так как считалось, что затраты вряд ли окупятся. Даже в кон­це 1960-х гг. менее 30 % молодых женщин рассчитывали, что они будут про­должать работу в возрасте 35 лет, хотя когда они достигли указанного возрас­та, более 70 % опрошенных продолжали карьеру. Недооценка своих возможнос­тей в будущем определенно повлияла на их раннюю подготовку к карьере (или ее отсутствие). Данные более позднего опроса показывают значительные из­менения в ожиданиях. Преобладающее большинство молодых женщин теперь намерено продолжать работу и в возра­сте 35 лет.

Изменение ожиданий, связанных с работой, отражается в увеличении коли­чества женщин, поступающих в высшие учебные заведения. В США в 1960 г. женщины получили 35 % дипломов ба­калавров, а в 1980-е гг. — уже больше половины таких дипломов. В 1968 г. доля женщин — дипломированных медиков составила 8 %, магистров делового администрирования — 3 %, юристов – и 4 % , в 1986 г. – 31 %, 31 % и 39 % соответственно. Новейшие тенден­ции в образовании, вероятно, способ­ствовали увеличению опыта работы и внесли определенный вклад в продол­жающийся рост относительного уровня заработной платы женщин…

Несмотря на достижения последних десятилетий, в среднем женщины пока зарабатывают меньше, чем мужчины. Почасовая заработная плата женщин в возрасте от 25 до 34 лет в 1992 г. составляла 74 % заработной платы муж­чин, что на 62 % больше уровня 1979 г. В других возрастах, когда квалификация женщин повышается более значительно, соотношение составляет 87 %.

Экономист Барбара Бергман и дру­гие относят разрыв в заработной плате к «широко распространенной жестокой продолжающейся дискриминации со стороны работодателей и коллег-муж­чин». Но дискриминацию невозможно определить количественно. Данные об опыте работы женщин, об ожиданиях относительно продолжения карьеры, о природе инвестиций в человеческий ка­питал труднодоступны, а поскольку мы говорим об основных источниках квалификационных различий между муж­чинами и женщинами, у исследовате­лей есть масса поводов для различных объяснений и разногласий.

Если сравнения заработной платы мужчин и женщин ограничиваются похожим опытом и жизненными ситуаци­ями, определяемые различия в заработ­ной плате обычно достаточно невелики. Например, среди группы населения от 27 до 33 лет, не имеющих детей, зара­ботная плата женщин составляет 98 % заработной платы мужчин…

Да, пока заработная плата мужчин и женщин различна. Но я считаю, что она в значительной степени связана с приоритетами, которые мужчины и женщины отдают работе и семейным обя­занностям. До тех пор пока в семье они будут играть различные роли, будет су­ществовать мужская и женская работа, а значит, и различия в заработной плате. Новые технологии уменьшили бре­мя домашней работы, но на женщинах лежит основная ответственность за де­тей, плохо совместимая с работой.

В 1990 г., как раз когда пошел на спад экономический бум 1980-х годов, на аукционе была продана картина Винсента Ван Гога «Портрет Д-ра Гаше» за баснословную сумму — 82,5 млн. долл. Если вас не смущает такая высокая цена, и вы хотите приобрести картину одного из художников-импрессионистов, то вам, возможно, стоит отправиться на один из тех аукционов, которые проводятся домами Крис­ти или Сотби, где вежливый служащий с молотком в руке начинает торги с шестизначной суммы. Аукционы давно используются для продажи редких предметов соревную­щимся между собой потенциальным покупателям.

Долгое время на аукционах продавали долгосрочные казначейские обязательства, финансовые инструменты, покрывающие государственные займы. Это прозаичные мероприятия, гораздо менее эффектные, чем аукционы произведений искусства. Зачастую, это просто передача документов по факсу. И все же в экономической среде сно­ва стало модно проводить аукционы — в основном благо­даря расширению спектра радиоволн и мобильных теле­коммуникаций. Радио — это хороший пример ценных и дефицитных активов, так же как и работы художников-импрессионистов.

Еще в 1989 г. некоторые страны стали продавать с тор­гов лицензии на радиовещание на определенных волнах. Первыми были Великобритания, Новая Зеландия, Греция и Индия. Но они не добились особого успеха, а некоторые и вовсе потерпели политическое фиаско. Аукционы не при­носили прибыль до тех пор, пока в июле 1994 г. Федераль­ная комиссия по коммуникациям США не выставила на аук­цион, организованный экономистами, 10 национальных лицензий на узкополосные каналы для услуг персональных коммуникаций (personal communications services — PCS). Более крупные торги по покупке лицензий на вещание на широкополосных каналах для PCS прошли 5 декабря 1994 г. и 13 марта 1995 г. и принесли доход в 7 млрд. долл. К 2001 г. Федеральная комиссия по коммуникациям получила от 32 аукционов по продаже радиочастот 32 млрд. долл. при­были. В последнее время правительства разных стран пос­ледовали примеру американских властей в организации тен­деров на получение лицензий для телекоммуникационных компаний. Соответственно, они стали чаще прислушивать­ся к экономистам в вопросах организации торгов.

Данные по аукционам на получение права вещания на радиочастотах неоднозначны по всему миру, а иногда и про­тиворечивы. Одним правительствам удалось собрать уди­вительно большие суммы, другим — удивительно малые. По результатам одних аукционов сформировался конкурен­тный рынок; по результатам других возникли монополии, ущемляющие интересы потребителей. Государства всегда предпочитают проводить аукционы первого вида, компа­нии — второго. Столкновение интересов неизбежно, пото­му что на торги выставляется право, известное как эконо­мическая рента, т. е. право присвоения дохода, получаемо­го в результате обладания редким активом. По своей сути, это похоже на доход, который владельцы земли получают от арендаторов.

Одни из самых противоречивых за последнее время тор­гов были проведены в марте-апреле 2000 г. британским пра­вительством. На продажу выставлялись права на использо­вание радиочастот для так называемых мобильных услуг третьего поколения (third generation-— 3G). В тот год все европейские торги, так или иначе, затрагивали стандарт тре­тьего поколения мобильной связи UMTS, так как правитель­ства многих стран, помня об успехе предыдущих поколе­ний мобильной связи, хотели воспользоваться всеми тех­ническими преимуществами единого на всем континенте стандарта.

С точки зрения британских налогоплательщиков прода­жа пяти лицензий была огромным успехом, ведь это позво­лило получить 22,5 млрд. фунтов стерлингов, т. е. более 5% от годовых расходов на государственные нужды. Этих средств хватило бы на строительство 400 новых больниц. О двух профессорах, руководивших проведением тендера, писали все газеты. Для экономистов это головокружитель­ный успех.

Торги проводились на пике экономического воодушев­ления, когда курсы акций технологических компаний зани­мали высокие позиции, но задолго до того, как все эти ком­пании осознали, что слишком много потратили на приоб­ретение лицензий, и теперь у них нет средств для дальней­шего вложения в услуги. Даже наследникам Риоэя Сайте (Ryoei Saito), японского магната, купившего картину Ван Гога в разгар предыдущего инвестиционного бума, при­шлось после его смерти продать ее по более низкой цене.

Телекоммуникационные компании предупреждали о том, что если лицензии будут дорогими, то цены на мобильные услуги повысятся. Хуже того, некоторые аналитики предуп­реждали о возможных ошибках в стандартах третьего по­коления и предсказывали, что прежде чем в отрасли созда­дут необходимую для них инфраструктуру, их место зай­мут более совершенные технологии. Один из аналитиков (долгое время работавший на British Telecom, крупнейшую в Великобритании телефонную компанию, в прошлом быв­шую государственной монополией), назвал тендер «приме­ром настоящего безумия». Ведь компании потратили так много денег. Но их жалобы не надо воспринимать буквально. Возможно, они были правы в своих предсказаниях о том, что мобильные телефоны третьего поколения никогда не окупятся, но виной тому технологии, а не экономисты. Что­бы понять, почему, давайте взглянем на теорию торгов.

Если правительство хочет распределить лицензии, оно может попросить компании предоставить предложения и бизнес-планы и выбрать наиболее подходящую из них, работа которой в ближайшее время будет устраивать по­требителей. Иногда это называют «конкурсом красоты». И понятно, почему. Правительство может провести аукци­он, чтобы воспользоваться преимуществом торгов, которые позволяют понять, как соперники оценивают данный биз­нес, и выбрать лучшую компанию для ведения этого биз­неса. Политикам больше нравятся «конкурсы красоты», по­тому что у них остается большая свобода действий, но имен­но по этой причине вечно сомневающиеся экономисты предпочитают проводить аукционы.

Существует множество вариантов проведения аукцио­нов, два из которых считаются классическими. Аукционы произведений искусства — это аукционы прямого типа (участники постепенно поднимают ставки), они проводят­ся в несколько раундов, при этом участники знают о том, какие ставки были сделаны ранее. Аукционы по продаже 3G-лицензий, проведенные в Великобритании, относятся имен­но к этому варианту. Другой вариант — приватный аукци­он, заявки на который подаются в запечатанных конвертах, и участники которого не знают о предложениях соперни­ков. Но есть множество других вариантов. На одних все уча­стники платят минимальную цену, на других — ту, кото­рую каждый из них назначил. На многих аукционах по про­даже долгосрочных казначейских обязательств выигравшие участники выплачивают те суммы, которые они предложи­ли за определенное количество ценных бумаг (дискрими­национный аукцион). По другим правилам участники пла­тят единую минимальную из выигравших цен (аукцион единой цены, или голландский аукцион). Этот вариант часто используется в ситуации, когда на торги выставляются несколько единиц стандартного товара, например электри­чества.

У всех видов аукционов есть свои «за» и «против». Аук­цион с несколькими раундами позволяет участникам дого­вориться между собой. В ходе первых раундов они могут обозначить свои намерения. Так, например, в 1997 г. в США аукцион по продаже лицензий на радиочастоты принес вме­сто ожидавшихся 1,8 млрд. долл. лишь 14 млн. долл. Отчас­ти это можно объяснить тем, что участники этого аукцио­на использовали последние три цифры своих многомилли­онных предложений, чтобы указать количество областей, на работу в которых они хотели бы получить лицензии. По­добные «переговоры» невозможны в условиях приватных аукционов.

У прямых аукционов с несколькими раундами тоже есть свои недостатки. Слова о том, что аукцион выигрывает ком­пания, которой больше всего нужна победа, не верны. На самом деле, происходит совершенно обратное, и прямые аукционы приносят высокий доход государству (если не со­ставляются заговоры) и способствуют повышению эффек­тивности производства. Однако они менее привлекательны с точки зрения других участников аукциона. Прямой аук­цион может стать неинтересным даже для компании, кото­рая могла бы его выиграть, так как в случае победы у этой компании может возникнуть подозрение, что она отдала слишком большую сумму за то, что никто и не ценит боль­ше ее. А вдруг она ошиблась в оценке предполагаемой при­были? Это называется «муками победителя».

На практике мук победителя не бывает, и это правиль­но. Ведь все участники аукциона знают о возможности раз­вития такого сценария. А значит, опасность «мук победи­теля» заставит участников осторожнее торговаться, в резуль­тате чего цена будет ниже. Это особенно верно в ситуации, когда участники аукциона знают, что у одного из них есть большое преимущество. Так, например, в торгах 1995 г. за получение лицензии на работу мобильной связи в Лос-Ан­джелесе участвовала компания Pacific Telephone, хорошо известная в этом регионе и обладавшая потребительской базой благодаря своим услугам стационарной телефонии. Были и другие участники, но торги быстро закончились, и цена была довольно низкой. Все знали, что лицензия долж­на принадлежать компании Pacific.

«Муки победителя» характерны и для приватных аук­ционов. Однако в данном случае дополнительные сомне­ния означают, что у слабых участников аукциона — не­больших компаний, фирм, не занимающих солидного по­ложения в отрасли, зарубежных компаний — появляется больше шансов на победу. Поэтому в аукционе смогут принять участие больше компаний, что важно в ситуации, когда правительство старается усилить конкуренцию в от­расли.

Таким образом, получается, что прямые аукционы позво­ляют собрать больше средств, и лот отходит к тому участ­нику, который отдал за него больше денег. С одной сторо­ны, их участники чаще заключают между собой соглаше­ния, поэтому аукционы менее привлекательны для новых участников. Приватные аукционы являются полной проти­воположностью. Аукционы, объединяющие в себе лучшие принципы обоих видов, известны как «англо-голландские аукционы». Они проводятся в несколько раундов (по моде­ли прямого аукциона), пока не останется только два участ­ника. Они делают закрытые предложения, причем суммы не должны быть ниже последней ставки предыдущих раун­дов. Это позволяет получить высокую прибыль и подсте­гивает конкурентов, которые знают, что благодаря такой системе «решающей встречи» (play-off) один из них имеет шанс перебить ставку лидера торгов.

Однако правительство может формировать структуру конкуренции в отрасли и иными способами. Так, например, в случае телекоммуникационных компаний основным ин­струментом является количество выдаваемых лицензий.

Можно выставлять на аукцион небольшие диапазоны час­тот, с тем чтобы победители аукциона в дальнейшем могли продать их и организовать вещание в большом диапазоне. Достоинство этого подхода в том, что это рыночное реше­ние. К сожалению, в условиях такой сетевой отрасли с фик­сированными расходами, как телекоммуникации, потреби­тели могут посчитать подобное рыночное решение моно­полией, ведь на рынке останется слишком мало конкурен­тов. Другой вариант, который использовало правительство Великобритании на ЗG-аукционе в 2000 г., состоит в том, что количество лицензий, выставленных на торги, превышает количество игроков отрасли, а значит, каждому участнику обязательно достанется лицензия. Это гарантирует появле­ние еще одного нового участника.

При этом надо помнить, что ситуации отличаются друг от друга и требуют пересмотра принципов организации тор­гов. Правительство Нидерландов выставило на торги такие же лицензии, как и в Великобритании, повторив организа­цию аукциона в мельчайших деталях, в том числе и в коли­честве лицензий (пять). К сожалению, в Нидерландах в этой отрасли было не четыре основных компании, а пять. Это и привело к неудаче. Потенциальные участники аукциона по­нимали, что, скорее всего, не смогут в одиночку выиграть торги. Поэтому они подписали договоры о сотрудничестве с крупными компаниями. Аукцион принес 1,65 млрд. фунтов стерлингов вместо 6 млрд. фунтов стерлингов3, которые пра­вительство Нидерландов предполагало получить, основыва­ясь на опыте Великобритании.

В Германии правительство предпочло продавать неболь­шие части диапазона и позволить рынку самому определить структуру отрасли. У семи участников аукциона был выбор: основные игроки могли поднять цены, принеся тем самым доход государству, но, создав более концентрированную отрасль, или они могли довольствоваться небольшими лицензиями по более низкой цене, но в отрасли появилось бы больше конкурентов. Правительству повезло, потому что компании совершили ошибку. Таким образом, правитель­ство получило высокие доходы и рынок телефонных услуг из шести компаний. Основные игроки аукциона подняли цены, но не вытеснили с торгов слабые компании. Как ска­зал один из британских организаторов аукционов: «Слож­но составить мнение о противниках, для которых это пове­дение является рациональным». Организаторы аукционов, как и другие экономисты, идеалистично полагают, что все ведут себя рационально.

Но давайте вернемся к первоначальному вопросу: был ли ЗG-аукцион, проведенный в Великобритании, успе­хом? Правительство получило много
денежных средств. Сформировался рынок, состоящий из пяти сильных конкурентов. Но испытывали ли участники «муки победи­телей»?

Аргумент в пользу аукциона, а не «конкурса красоты» состоял в том, что правительство и его эксперты совершен­но не представляли себе, сколько может стоить лицензия на телефонию третьего поколения, в то время как компа­нии, предоставляющие эту услугу, могли бы сказать реаль­ную цену. Но в условиях быстро изменяющегося мира тех­нологий, возможно, бессмысленно надеяться на то, что ру­ководители компаний действительно смогут это сделать (хотя должны были бы). В лучшем случае, они могли бы предположить стоимость других выставляемых на прода­жу лицензий.

Возможно, в этом случае больше подошел бы «конкурс красоты» в сочетании с налогообложением будущих при­былей. Это не только стимулировало бы компании продол­жать инвестиции, но и принесло бы государству высокие доходы. Правительство смогло бы само выбрать счастлив­чиков, но, введя налог на высокие прибыли в будущем, не позволило бы им заплатить за эту привилегию слишком малую сумму. Этот вариант оправдал надежды в случае продажи лицензии на разработку нефтяных и газовых место­рождений в Северном море. Сторонники налога на прибыль часто приводят этот пример. Лицензии были выставлены по низким ценам на тендер («конкурс красоты»), но доход, полученный с налогов на прибыль, составит более 250 млрд. фунтов стерлингов или, в пересчете на сегодняшние день­ги, более 4 тыс. новых больниц.

Однако лицензии на добычу нефти отличаются от лицен­зий на использование радиочастот. Поэтому их сравнение не совсем корректно. Цена на нефть устанавливается на мировом рынке, и налог, который платят компании, веду­щие разработки на Северном море, не влияет на стоимость добываемой нефти. Существование мировых цен делает расчеты прибыли, облагаемой налогами, простой процеду­рой. В случае с телекоммуникационным рынком страны ситуация совершенно иная. Здесь цены устанавливают ком­пании, и они могут просто переложить налог на потреби­телей.

Однако нет сомнений, что жалобы телекоммуникаци­онных компаний не уменьшились бы, если бы вместо аук­циона по продаже лицензий на использование радиочас­тот был введен налог на прибыль от мобильной телефо­нии третьего поколения. С точки зрения разработки орга­низационных мер, правильнее сравнивать не аукцион и тендер, а аукцион и тендер с налогом на прибыль. Хотя, я уверена, что жалобы остались бы прежними: цены для по­требителей повысились бы, а новые инвестиции не посту­пали бы в отрасль, для которой инновации — это залог су­ществования.

В результате можно было бы предположить, что телеком­муникационные компании устали от настойчивых попыток правительства перенести экономическую ренту с корпора­ций на плечи налогоплательщиков. Ведь телекоммуникаци­онные компании Великобритании никогда раньше не пла­тили такие большие деньги за использование радиочастот. В США многочисленные аукционы принесли правительству такие же высокие прибыли, как и ЗG-аукцион, но американ­ские компании уже привыкли к такой практике.

Сложно представить, что при наличии на британском рын­ке пяти операторов, телекоммуникационные компании смо­гут воплотить свои угрозы относительно того, что они под­нимут цены или сократят объемы инвестиций, чтобы покрыть расходы на покупку лицензий. По данным отчетов Федераль­ной комиссии по коммуникациям США, если с экономичес­кой точки зрения инвестиции имеют смысл, они сохранятся. Единственный риск состоит в том, что компания, первая ку­пившая лицензию, может обанкротиться. Тогда может прой­ти некоторое время, пока кто-нибудь еще рискнет вкладывать средства. На британском рынке телекоммуникаций слишком много конкурирующих операторов, а мобильная телефония третьего поколения будет конкурировать с традиционными линиями, мобильными услугами предыдущих поколений и новыми технологиями, такими как местные услуги и услуги радиосвязи небольшого радиуса действия (технологии четвер­того поколения (4G) и Bluetooth).

Тоннель под Ла-Маншем тоже не смог компенсировать все первоначальные капиталовложения из-за конкуренции со стороны паромов, курсирующих между Англией и Фран­цией. Владельцы тоннеля могут требовать только ту плату, которую одобрит рынок. За все заплатили акционеры ком­пании Eurotunnel, строившей туннель. Или, более прозаич­ный пример: плата за аренду квартиры зависит от спроса и предложения, а не от того, сколько владелец заплатил за нее вначале.

За ошибки технологий третьего поколения, если таковые будут, заплатят именно акционеры телекоммуникационных компаний. Ведь мы еще не знаем, будет это успехом или неудачей. Меня настораживает то, что в прессе начали по­являться сомнения относительно технологий третьего по­коления, и исходят они от компаний, которые только что потратили на эти технологии целое состояние. Причем все это происходит во время подготовки к всеобщим выборам. Если отрасль не добивается улучшения условий лицензи­рования, то я — художник-импрессионист.

При управлении высокотехнологичным бизнесом, таким как телекоммуникационная компания, ошибки возникают чаще. Это связано с техническим и коммерческим риском. Но на риск должны идти компании и инвесторы, а не нало­гоплательщики. Возможно, компании мобильной связи не­правильно поняли это утверждение. Но даже если это так, налогоплательщики совершенно не обязаны финансиро­вать следующую рискованную операцию. Правительства правы в том, что они предпочитают аукционы. Ведь ком­паниям приходится платить за нужные лицензии. Органи­зация аукционов представляет собой огромную область для исследований, и становится очевидным, что в прошлом одни аукционы хорошо зарекомендовали себя, другие не очень. Однако получается, что как в теории, так и на прак­тике аукционы экономят средства налогоплательщиков, а если они правильно организованы, то могут помочь потре­бителям обеспечить конкуренцию в условиях рынка, склон­ного к формированию монополий.

Должно ли государство владеть и управлять железными дорогами? В континентальной Европе очевидный ответ будет «да», а в США — «нет». Английская система желез­ных дорог, которая когда-то была государственной, а те­перь перешла в частное владение, похоже, позаимствова­ла у двух вариантов худшее. Здесь вам предлагают гаран­тированные задержки и сбои, плюс чрезвычайно высокий риск погибнуть в аварии — и все это по высокой цене. А споры по поводу того, следует ли передать железные до­роги снова в государственную собственность, все еще про­должаются.

Железная дорога является хорошим примером того, как сложно понять, что именно государство может делать луч­ше, чем частный сектор. Теоретически все довольно про­сто. Государство всегда вступает в игру при проявлениях неэффективности рыночного механизма (market failure). Если частный сектор не производит достаточного количе­ства определенной продукции или услуг, потому что об­щественные выгоды (social gains) превышают любые воз­можные частные выгоды, то государство должно вмешать­ся. В случае таких крупных проектов, как строительство на­циональной сети железных дорог или строительство тон­неля под Ла-Маншем, компании частного сектора не мо­гут за разумный срок возместить свои инвестированные средства за счет оплаты своих услуг. Мотивация частного сектора, а значит и необходимость государственного вме­шательства, скорее всего, будет различной в зависимости от страны и эпохи. Может возникнуть дополнительная мотивация, например, социальная справедливость в пре­доставлении бесплатных или субсидируемых государством общественных благ, таких как защита или образование людей, которые не могут сами себе это позволить. Но ос­новной аргумент в защиту повышения и использования налогов состоит в существовании внешнего эффекта, ко­торый связан с тем, что на рынке некая услуга предостав­ляется не в достаточном объеме.

Однако, на практике, список видов деятельности, кото­рыми занимается государственный и частный сектор, силь­но отличается. Объем государственного вмешательства в бо­гатых странах ОЭСР значительно варьирует в диапазоне от масштабов, характерных для США, до масштабов, приня­тых в Швейцарии, причем во всех случаях экономики про­цветают. Более того, со временем изменяются границы этого вмешательства. Несколько европейских государств после­довали примеру Великобритании и провели приватизацию некоторых национализированных отраслей, при этом пра­вительство перестало обеспечивать (но не перестало регу­лировать) их деятельность. В то же время в других сферах влияние государства, наоборот, усилилось, в основном в новых или быстрорастущих видах социального обеспече­ния, таких как жилищное строительство, пособия по болез­ни и пенсии. Таким образом, граница между государствен­ным и частным отражает предпочтения избирателей и ис­торические случайности, а не объективную оценку любых проявлений неэффективности рыночного механизма или чистую идеологию.

Однако все вышесказанное не означает, что при опре­делении этой границы не применяются экономические принципы. Многолетний опыт плановой экономики в странах за «Железным занавесом» отчетливо показал, что государственный сектор действительно плохо работает в некоторых сферах. Государство не может изготовить нуж­ное количество пар обуви нужного цвета и размера. Оно не может внедрять новые технологии в сектор бытовых приборов. Ему довольно трудно производить достаточное количество хлеба и овощей. Во многих странах Восточно­го блока правительство запретило джаз, художественную литературу и другие популярные виды искусства, за при­общение к которым потребители готовы платить деньги. В этих странах практически у всех есть квартиры, но их качество оставляет желать лучшего. Этот список можно продолжать до бесконечности.

С другой стороны, опыт коммунизма показал, что прави­тельство может обеспечить очень высокий уровень образо­вания и здравоохранения, научных исследований и развития и популяризации высококлассного спорта, а также таких высоких искусств, как балет и опера. Общественный транс­порт в докапиталистической Восточной Европе был дешевым и ходил исправно, его качество было вполне хорошим. Все это сохранилось и поныне. Каждый англичанин, часами ожи­дающий сегодня пригородный поезд на грязной станции, может только с завистью думать о трамваях в Будапеште или о метро в Праге, настолько заметным оказался упадок при­ватизированных секторов британской системы.

Железнодорожная система — это хороший пример ин­фраструктуры, физического скелета экономики. Нацио­нальная инфраструктура состоит из дорог, систем водоснаб­жения и канализации, управления воздушным движением, телефонных и электрических кабелей, каналов, мостов и дамб, воздушных перевозок, радиомачт и мачт сотовой свя­зи, больниц и школ, парков, скамеек, картинных галерей и многого другого. Почти всегда что-то находится в собствен­ности и под управлением государства, что-то — практичес­ки всегда в руках частных владельцев, но под тщательным контролем государства. Все это становится предметом спо­ров избирателей. Если я никогда не езжу на поездах, то почему мне должно нравиться, что правительство финанси­рует сеть железных дорог? Те, у кого нет детей, считают, что обеспечение образования менее важно, чем поддержка здра­воохранения, а пожилые люди всегда хотят получать боль­шие пенсии. Однако от товаров и услуг, которые, по всеоб­щему мнению, должны быть в частных руках, все эти при­меры отличает наличие важных внешних эффектов (экстер-налий).

Внешние эффекты могут быть разных видов и требовать разного рода государственного вмешательства. Некоторые товары и услуги являются естественными монополиями. Например, совершенно неэффективно использовать более одного набора уличных фонарей на каждой дороге или ус­танавливать через реку более одной плотины ГЭС или про­тягивать более одного электрического кабеля в каждый дом или прокладывать более одного набора рельсов по одной и той же линии. Дублирование будет либо физически невоз­можно, либо просто неэффективно — благодаря существо­ванию такого сильного эффекта экономии от масштаба со стороны предложения, как в случае упоминавшихся приме­ров, или спроса, как в случае с сетевыми внешними эффек­тами, действующими в телефонной системе. Ведь телефон тем полезнее, чем большему количеству людей вы можете позвонить.

Потребление некоторых общественных товаров и услуг не предполагает конкуренцию: если я гуляю в парке, это не мешает вам делать то же самое, таким образом, допол­нительные затраты на еще одного посетителя равны нулю. При нулевых предельных издержках экономически эф­фективная цена равна нулю, и до тех пор, пока в парке не станет действительно много народу, его владельцам бес­смысленно брать с меня плату за каждое дополнительное посещение. Покрыть фиксированные расходы на покуп­ку цветов или выплату заработной платы служителям пар­ка лучше всего с помощью фиксированных сборов, напри­мер годовых членских взносов или местного налога. Но определение уровня этих сборов, зависящего от количества услуг в парке, — это, по сути своей, коллективный процесс. Он зависит от всех потенциальных посетителей парка. Парки — это один из примеров общественных благ (то­варов).

Наконец, при использовании некоторых товаров и услуг люди сталкиваются друг с другом, и это невозможно пре­дотвратить. Транспорт и дороги являются хорошим приме­ром подобных неисключаемых благ. Часто они оказывают­ся перегружены, и каждый последующий пользователь уве­личивает неудобство для окружающих в виде задержек, ухудшения обстановки на дорогах и транспорте, лишнего бензина и т.д. Могут возникать экологические внешние эффекты, например загрязнение. Однако «лишних» пользо­вателей не всегда можно исключить. Установление специ­альных цен в час пик и в обычное время позволяет отде­лить тех, кто высоко ценит свое время и пространство (к ним относятся, например, путешествующие поездами бизнесме­ны), от туристов; а коммерческих потребителей электриче­ства — от домашних хозяйств. Новые технологии позволя­ют взимать с пассажиров повышенную плату за проезд че­рез город в час пик. Но помимо подобных приблизитель­ных стратегий (которые, без сомнения, будут расширены и усовершенствованы с помощью новых технологий), нет возможности заставить людей понять, что они так высоко ценят быстрый проезд, потому что они за него больше пла­тят. Однако определить, насколько отдельный человек це­нит какую-либо услугу, невозможно, и нет оснований по­лагать, что рынок сможет предоставить некую услугу в не­обходимом для общества объеме.

Как показали примеры, внешние эффекты многообраз­ны. Благодаря появлению новых технологий, меняются и способы разрешения сложных ситуаций. А разные страны всегда выбирают разные решения.

Однако существуют три основных принципа, которые используются постоянно:

Во-первых, правительство почти всегда может получить ссуду с меньшими процентами, чем заемщики частного сек­тора. Стоимость денежных средств для проекта, финанси­руемого государством, будет ниже, чем для проекта частно­го сектора, поскольку государство может решать эти про­блемы с помощью повышения налогов (которые все же при­водят к неэффективности экономики) или с помощью зай­мов на рынке капитала. Это происходит потому, что ссуда государству менее рискованна, так как инвесторы рассчи­тывают на возможности правительства поднять налоги для выплаты процентов. Национальное или федеральное пра­вительства редко не выполняют свои платежные обязатель­ства, в отличие от местного правительства, а тот факт, что государственные ценные бумаги не связаны с высоким уров­нем риска, означает, что инвесторов вполне устраивают низкие процентные ставки на одолженные правительству средства. Таким образом, государственное финансирование крупного инвестиционного проекта, при котором обще­ственные доходы превышают частные, всегда будет более привлекательным вариантом.

Во-вторых, правительство почти всегда управляет дела­ми хуже, чем частный сектор. Его «клиенты» (хотя обычно им дают имена, отражающие их беспомощное положение, например, пациенты, ученики, пользователи или претенден­ты) обычно не могут отказаться от покровительства госу­дарственной монополии. Нет и каких-либо стимулов для служащих работать более эффективно. Работники государ­ственного сектора получают меньшие деньги, а потому иногда обладают меньшей квалификацией и активностью, по сравнению со служащими частного сектора, не говоря уже о том, что они не столь едины и часто прибегают к за­бастовкам. В отличие от компании, работающей в условиях рынка, компании под управлением государственных чинов­ников, как правило, не хватает диверсификации и оператив­ного обмена информацией, а также готовности понять, что надо расширять успешную деятельность и останавливать убыточную. Бюрократия обычно не позволяет государ­ственным компаниям признавать свои ошибки. Кроме того, во многих западных демократических странах в государ­ственном секторе сложилась обширная сеть коррупции, которая, иногда оказывается сильнее коррупции в частном секторе.

В-третьих, если возникает серьезный общественный вне­шний фактор, то правительству так или иначе приходится вмешиваться — либо напрямую предоставляя необходимую услугу, либо контролируя того, кто ее должен обеспечить. В качестве примера вспомните смешанную систему государ­ственного-частного образования. Демократическое прави­тельство — это механизм, позволяющий нам разрешать со­циальные конфликты, в том числе и созданные внешними экономическими эффектами; согласовывать интересы води­телей и велосипедистов, родителей и пенсионеров, и это — лучший механизм. Существование внешних социальных эффектов объясняет то небольшое (по всему миру) количе­ство проектов инфраструктуры, находящихся на частном финансировании и в управлении (хотя есть много примеров сервисных компаний, которыми руководят и частный, и го­сударственный сектор, а также случаев заключения государ­ством контрактов с субподрядчиками). Хотя для правитель­ства не установлен минимальный объем государственной собственности, мысль о том, что государственное вмешатель­ство в экономику следует радикальным образом сократить, не учитывает потребность соотнесения различных интересов с помощью государственного регулирования.

Совершенно очевидно, что организовать правильное регулирование очень сложно. Нехватка электричества в Ка­лифорнии в 2000 г. — хороший тому пример. Компании-производители электроэнергии не смогли обеспечить по­дачу электричества в необходимом объеме в разгар интер­нет-мании, и в штате несколько раз отключали электри­чество и ограничивали уличное освещение. Хотя понятно, что компании находились в конфронтации с правительством штата, понятно и то, что правительство штата пы­талось достичь невозможного: оно наложило ограничения на рост розничных цен на электроэнергию именно тогда, когда спрос вырос, а цены на нефть резко поднялись. Ком­паниям—производителям электроэнергии просто запрети­ли поднимать свои расходы или отвечать на повышение спроса естественным для них путем — через повышение цен, учитывая фиксированные объемы их мощностей. Этот случай является хорошим примером тому, что пра­вительство должно согласовывать разные, а зачастую и противоречивые интересы, например интересы потреби­телей электроэнергии (многие из них являются избирате­лями Калифорнии) и инвесторов компаний—производите­лей электроэнергии. Хотя калифорнийские власти пре­красно разбирались в политике, им неплохо было бы об­ладать и экономическими знаниями.

Государственное регулирование настолько сложно, что по этой теме написано немало экономической литературы. Но существует много причин, почему следует оставлять компании-производители электроэнергии и телекоммуни­кационные компании в частном владении, но под государ­ственным контролем. Тот факт, что коммунальные пред­приятия, находящиеся в государственной собственности и под бюрократическим надзором, предоставляют некаче­ственные услуги, стал причиной, по которой в Великобри­тании в 1980-е годы правительство консерваторов во главе с Маргарет Тэтчер провело приватизацию. Во многих слу­чаях приватизация повысила качество услуг и позволила внедрить новые технологии. Лучшим примером здесь мо­жет служить телефонная система. В прошлом англичанам приходилось неделями и даже месяцами ждать подключе­ния к телефонной линии, соседи часто пользовались одной линией, а тарифы были довольно высокими. (Конечно, все было не так плохо, как в Гане, где людям приходится ждать своей очереди на подключение от государственных телефон­ных компаний по 75 лет!)

Компания British Telecom (ВТ) за первые десять лет сво­его существования в качестве частной компании достигла огромного успеха и во многом способствовала экономичес­кому росту страны. Возникновение конкуренции между ча­стными компаниями-производителями электроэнергии также привело к снижению цен для потребителей, повыше­нию уровня инвестиций и качества предоставляемых услуг.

Однако в других отраслях эти меры не принесли особо­го улучшения. Так, некоторые водопроводные компании не смогли обеспечить подачу воды в засушливый летний пе­риод и очистку рек и водохранилищ. Пассажиры железных дорог получили более обходительное обслуживание, но финансирование железнодорожной сети упало до катастро­фически низкого уровня, поскольку компаниям было невы­годно осуществлять техническое обслуживание и обновлять рельсы и сигнальное оборудование. Все это немедленно от­разилось на количестве аварий с летальным исходом, про­изошедших в 1990-е годы.

Но и успех не был абсолютным, потому что сейчас воз­никает вопрос, насколько эффективным было государствен­ное регулирование. Так, например, по сравнению с США тарифы на местные переговоры остались в Великобритании на высоком уровне, потому что компанию ВТ, в прошлом бывшую государственной монополией, никто не мог заста­вить открыть для конкурентов на приемлемых условиях местные линии связи — эту естественную монополию пос­леднего куска провода, связывающего дома потребителей с основной сетью.

Что касается неудач, то предложение о национализации железных дорог теперь уже не удивит и не насторожит боль­шинство англичан, и когда-нибудь это произойдет. Инте­ресно, что некоторые водопроводные и энергетические ком­мунальные предприятия начинают практику разделения своего бизнеса на регулируемые и нерегулируемые части, с тем чтобы было легче получать финансирование для регу­лируемой сферы бизнеса, а нерегулируемой позволить воспользоваться более широкими коммерческими возможно­стями. Так, например, компания Welsh Water создала неком­мерческую компанию водоснабжения, а компания British Gas отделила регулируемый бизнес газоснабжения от своей про­чей деятельности. Телефонная компания ВТ недавно объя­вила об аналогичных планах.

Приватизация представляет для нас интерес, потому что после нее происходит широкомасштабное смещение грани­цы между государственным и частным сектором. Но эта гра­ница в каком-то смысле отодвигается на прежнее место. Пе­реход собственности коммунальных компаний и фирм, обеспечивающих развитие инфраструктуры, или даже их управления из государственного сектора в частный был лишь видимым. Эти компании — особенные, и потому они не могут быть похожи на любые другие компании частного сектора.

Система железных дорог, в данном случае, представляет собой хороший пример так называемого «кейс-стади2», по­скольку она была создана частным сектором, а в США же­лезные дороги до сих пор находятся в руках частных ком­паний, хотя и при активном вмешательстве государства. Ве­ликобритания построила свою сеть железных дорог в сере­дине 19 в. Ее примеру последовал весь остальной мир. На фондовом рынке спрос на акции британских и зарубежных компаний резко вырос. Средства, полученные на Лондонс­кой фондовой бирже, уходили на финансирование большей части первых мировых сетей железных дорог. Этот «пу­зырь» лопнул в 1848 г., и многие инвесторы так и не полу­чили назад средства, вложенные в новые технологии, кото­рые, без сомнения, ускорили бы экономический рост в стра­не, развивающей сеть железных дорог. В чем-то та ситуа­ция напоминает бум с акциями интернет-компаний в 1999— 2000 гг. Инвесторы рискнули вложить свои средства в надежде, что в будущем получат прибыль. На фондовом рынке поступили так, как и полагается, и направили средства в бы­строрастущий сектор, который обещал высокие прибыли.

Однако в случае железных дорог это принесло выгоду скорее обществу, чем частным предпринимателям. Так, на­пример, железные дороги помогли в развитии городских рынков, потому что свежие продукты теперь можно было привозить в города издалека. Лондону теперь были не нуж­ны большие стада коров для обеспечения города молоком, ведь можно было привезти его на поезде. Но все эти побоч­ные выгоды для общества могли исчезнуть из-за тарифов на железнодорожные перевозки. Прибыли железнодорож­ных компаний не вызывали энтузиазма, и курсы их акций упали.

В результате Великобритания осталась с обширной, но приносящей мало прибыли сетью железных дорог, которую после Второй мировой войны национализировало прави­тельство лейбористов. При государственном управлении она стала весьма прибыльной и начала поглощать львиную долю государственных субсидий. А финансирование обнов­ления рельсов и подвижного состава происходило из средств налогоплательщиков. Но большие субсидии в 1968 г. при­вели к сокращению расходов, когда закрыли все малоис­пользуемые ветки, потому что многие могли позволить себе купить автомобиль.

Так что к тому моменту, когда партия консерваторов ре­шила в 1996 г. приватизировать компанию British Rail, в ней утвердилась практика постоянных сокращений расхо­дов, недостаточных инвестиций, плохого управления и не­приятных производственных отношений. Продажа акций частному сектору не принесла правительству большой прибыли. Напротив, ему пришлось выплатить большие суммы инвесторам, чтобы соблазнить их на покупку ак­ций новых железнодорожных компаний и заставить эти компании приобрести лицензии (франшизы) на услуги в других сферах этой сети. Была создана отдельная компания Railtrack, которая отвечала за обслуживание путей и инвестиции. Даже теперь правительство было вынуждено вкладывать большие средства в железнодорожную систе­му, потому что было понятно, что без государственных субсидий частные компании не смогут обеспечить доста­точное финансирование стандартных услуг, необходимых населению.

Противоположная ситуация сложилась в США. Амери­канские железнодорожные компании были созданы частны­ми владельцами, хотя и не без открытой поддержки со сто­роны государства в виде удачных сделок по покупке земель или грантов. Эти компании всегда оставались частными. Сегодняшние компании возникли в результате нескольких слияний и работают как географические монополии, пото­му что конкурировать им приходится только с системой скоростных дорог. Американская автомобильная культура, дешевый бензин, обширная система скоростных дорог, больше которой только американская система воздушных перевозок, говорит о том, что железные дороги никогда не были столь же важны, а их позиция монополиста так же сильна, как в маленьких густонаселенных странах Европы. В Америке их дополнительные выгоды для общества гораз­до меньше, чем в Европе. По сути, если бы история разви­валась по-другому, и технология двигателя внутреннего сго­рания появилась раньше, чем технология железнодорожных перевозок, то в Америке так никогда и не появились бы же­лезные дороги.

Другая ситуация наблюдается и в континентальной Ев­ропе, где правительству и в голову не приходило, что не сто­ит финансировать железные дороги, чтобы обеспечить спрос на услугу. Похоже, что при небольшой площади, пе­реполненных городских дорогах и низких уровнях дохода в Европе всегда были бы железные дороги, даже если бы рядом существовали дороги и автомобили. В настоящее время в большинстве европейских стран ходят быстрые и чистые поезда, инвестиции поступают в достаточном объеме, и существует разветвленная сеть, которая никогда не принесет коммерческой прибыли, но позволит всем жите­лям Европы пользоваться доступными железными дорога­ми. Приватизация железных дорог никогда не входила в планы континентальных правительств.

Безусловно, положение Великобритании посреди Атлан­тического океана, не слишком удобно. Должна ли она теперь встать на путь США и согласиться на небольшую, но, в ко­нечном итоге, прибыльную частную систему железных до­рог? Подобная система не сможет работать по всей стране и, возможно, будет даже меньше сегодняшней. Ведь при­быль приносят ветки, по которым пассажиры приезжают в города и которые связывают большие города. Часть грузов и пассажиров, возможно, будет транспортироваться не по железным дорогам, а по обычным магистралям.

А может быть последовать примеру Европы? Для этого придется признать, что для большой и более конкурентос­пособной сети железных дорог необходимо государствен­ное финансирование, так как частные доходы меньше об­щественных, а значит неизбежно возникновение государ­ственной собственности или тщательного регулирования качества предоставляемых услуг.

Общественное недовольство сложившейся в Великобри­тании ситуацией позволяет предположить, что избиратели предпочтут европейский вариант решения проблемы. Это, безусловно, полностью совпадает с моей идеей о том, что об­щественная выгода от железных дорог гораздо больше, если альтернативные способы перемещения, например шоссей­ные дороги, по географическим или историческим причинам не конкурируют с железными дорогами напрямую. Великоб­ритания — это тоже небольшая густонаселенная страна, с большим количеством дорог. Автомобили связаны с боль­шими частными и общественными издержками.

Это обращает наше внимание на более широкую пробле­му. Граница между государственным и частным секторами всегда будет прозрачной. В любом случае, в каждой стране неизбежно влияние истории. Когда об этом говорят, то час­то используют термин «зависимость от пути». Кроме того, границы со временем изменяет и технический прогресс. На­пример, мобильные телефоны сделали стационарную теле­фонию не такой безоговорочной естественной монополией. В Африке с 2001 г. появилось больше сотовых телефонов, чем стационарных, потому что новые технологии дали людям возможность обойти неэффективную монополию государ­ственных телефонных линий. Кредитные карточки с микро­процессором и электронные системы слежения позволили останавливать на дороге нужных водителей. Факсы и элект­ронная почта создали конкуренцию прежней монополии почтовой системы. Общественные выгоды определенной ус­луги могут измениться по другим причинам, например, из-за изменения оценки экологических внешних эффектов или появления альтернативной услуги, такой как хорошие доро­ги, — в ситуации с сетью железных дорог.

Одно дело понять, где провести границу между деятель­ностью исключительно частного сектора и той, что требует государственного вмешательства в виде владения акциями или регулирования. Другое дело понять, как управлять го­сударственными компаниями или регулировать деятель­ность частных компаний, связанных с внешними соци­альными эффектами. Это не так сложно. В создании струк­туры регулирования есть множество юридических ловушек, касается ли это регулирования поставок электроэнергии в Калифорнии или телекоммуникационных компаний в Ве­ликобритании. Возможно, не получится дать однозначный ответ, потому что предоставление услуг, связанных с боль­шим количеством внешних эффектов, подразумевает раз­нообразные цели и неизбежные вопросы. Более того, не­смотря на обширные исследования по этой теме, мы все еще не располагаем данными о том, какие организационные структуры хорошо работают в компаниях, управляемых государством и подчиняющихся государственному регули­рованию, а какие нет.

Конечно, приватизация была весьма успешной, ведь по­лучилось, что при росте эффективности потребители платят меньше за лучшее качество. Примером тому могут служить многие телекоммуникационные компании, произ­водители газа и электроэнергии в Великобритании и Шве­ции, компании по водоснабжению во Франции и многие другие промышленные корпорации, находившиеся в соб­ственности правительств европейских стран, которые зани­мались всем — от страхования до нефтедобычи. Этот успех зависел и от дальнейшего правильного регулирования от­расли, как в случае с энергией и телекоммуникациями.

Несмотря на примеры благоприятного исхода, привати­зация в Великобритании, попыталась дать ответ на второй «опрос (о том, как правильно руководить предприятием) и нашла ответ на первый вопрос (об определении границы между государственным и частным секторами). Тем не ме­нее, это был лишь частичный успех. Урок английской при­ватизации показал, что внешние эффекты могут быть слишком тяжелы для частного сектора, а для предоставле­ния качественной инфраструктуры и услуг всегда будет не­обходимо государственное финансирование в виде налого­вых поступлений.

Экономистам известно множество видов общих ресурсов, и всякий раз возникает все та же проблема: отдельные индивиды слишком интенсивно используют доступные им ресурсы, что вызывает необходимость регулирования поведения потребителей или взимания платы за ресурсы.

Чистые вода и воздух. Рынки не в состоянии защитить окружающую среду от загрязнения. Загрязнение — отрицательный внешний эффект, который может быть смягчен с помощью регулирования или налогов Пигу. Данное фиаско рынка — пример проблемы общих ресурсов. Чистый воздух и чистая вода такой же общий ресурс, как открытые пастбища; чрезмерное загрязнение окружающей среды — сродни неразумному выпасу овец. Деградация окружающей сре­ды — современная «Трагедия общинных земель».

Месторождения нефти. Рассмотрим подземные месторождения нефти, простира­ющиеся на значительные территории, находящиеся в собственности разных владельцев. Любой собственник земли имеет возможность пробурить скважину и добывать нефть, но в таком случае другим остается меньше нефти. В этом случае нефть — общий ресурс.

Количество овец, пасшихся на «Общинных землях», было неэффективно боль­шим. То же самое можно сказать о количестве скважин на нефтяных месторожде­ниях. Так как каждый владелец, пробуривший личную скважину, перекладывает отрицательный внешний эффект на других собственников, в целом выгода каждой скважины для общества меньше, чем выгода ее конкретного владельца. То есть нефтяные скважины приносят прибыль в частном порядке, даже если с точки зрения общества они нежелательны. Если собственники земли единолично опреде­ляют количество нефтяных скважин, в конечном итоге их окажется слишком много.

Для того чтобы гарантировать минимальные издержки добычи нефти, решение проблемы общего ресурса предполагает некоторые виды совместной деятельности собственников. Теорема Коуза утверждает, что частные решения возмож­ны. Собственники могут самостоятельно достичь соглашения о добыче нефти и разделе продукции. В сущности, они должны действовать так, как будто являются единой компанией. Когда собственников слишком много, достижение частного решения осложняется. В этом случае эффективную добычу нефти может обеспечить правительственное регулирование.

Перегруженные дороги. Автомобильные дороги могут быть и общественным благом, и частным. В случае, когда дорога перегружена, использование ее одним человеком не влияет на положение остальных. В этом случае дорога не является объектом соперничества и представляет собой общественное благо, использование которого приводит к отрицательному внешнему эффекту.

Один из способов решения правительством проблемы перегруженности до­рог — взимание платы с водителей. В сущности, плата за проезд эквивалентна налогу Пигу на внешний эффект перегруженности. Часто, как в случае с местными дорогами, ее взимание нецелесообразно ввиду слишком высоких издер­жек на содержание персонала.

В некоторых случаях перегруженность представляет собой проблему только в определенное время дня. Если через мост трудно проехать только в часы пик. например, внешний эффект перегруженности дает о себе знать только в это время. Чтобы эффективно справиться с этой экстерналией, необходимо взимать в часы пик повышенную плату за проезд, что стимулирует водителей изменить расписание движения.

Другая возможная ответная мера — введение налога на бензин. Бензин — взаимодополняющее по отношению к вождению автомобиля благо: увеличе­ние цены на горючее приводит к сокращению количества поездок, что приводит к уменьшению загруженности дорог.

Однако налог на бензин не является совершенным решением проблемы пере­груженности дорог. Проблема заключается в том, что налог на горючее влияет не только на количество поездок по перегруженным дорогам, но и на другие решения индивидов. Во-первых, налог на бензин уменьшает количество поез­док и по менее загруженным дорогам, хотя здесь внешние эффекты отсутствуют. Во-вторых, он побуждает людей покупать небольшие автомобили, расходующие меньше горючего, но менее безопасные. Таким образом, налог на бензин искажает решения индивидов и приводит к безвозвратным потерям, которые по мень­шей мере частично снижают эффективность уменьшения загруженности дорог.

Рыбы, киты и другие дикие животные. К общим ресурсам относятся мно­гие виды животных и рыб. Так, рыба обладает несомненной коммерческой ценностью, и каждый имеет право выйти на берег океана и пару часов посидеть с удочкой. Стимулы к сохранению вида животных в целом у индивида практически отсутствуют. Так же как неразумный выпас овец уничтожил “Общинные земли”, избыточный лов рыбы приводит к исчезновению обладающих коммерческой ценностью обитателей моря.

Океан остается одним из наименее регулируемых общих ресурсов. Решению проблемы мешают два обстоятельства. Во-первых, выход к океану имеют многие страны, поэтому для принятия любого решения требуется международное сотрудничество государств, руководствующихся различными ценностями. Во-вторых, площадь водной поверхности океанов слишком велика, следовательно, проконтролировать выполнение подобного соглашения почти невозможно. В результате права на ловлю рыбы — постоянный источник международной напряженности.

Животный мир находится под охраной различных законов. Прави­тельство взимает плату за лицензии на рыбную ловлю и охоту и ограничивает продолжительность рыболовного и охотничьего сезонов. Оно требует, чтобы рыбаки отпускали мелкую рыбешку, устанавливает нормы отстрела диких зверей. Законы ограничивают интенсивность использования общих ресурсов и способ­ствуют поддержанию определенной численности животных.

Граждане Беларуси, привыкли, что 3 июля, праздник Дня независимости, заканчивается фейерверком. Каждый житель страны оценивает его в S 10. Издержки, с которыми связан праздничный салют, составляют $ 1000. Так как $ 5000 выгоды превышают $ 1000 издержек, для жителей Беларуси фейерверк в честь Дня независимости эффективен.

Сможет ли частный рынок обеспечить эффективный результат? Вероятно, нет. Представьте, что Женя, предприниматель из Беларуси, решила заняться организацией фейерверка. Женя определенно столкнется с трудностью продажи билетов, потому что ее потенциальные потребители быстро поймут, что смогут увидеть салют бесплатно. Салют не является исключительным благом, поэтому у людей есть стимул посмотреть его без всякой платы.

Безбилетник — человек, который извлекает выгоду из пользования благом, но старается получить его бесплатно.

Фиаско рынка можно рассмотреть как результат внешнего эффекта. Если Женя произведет фейерверк, она просто подарит его зрителям. Хотя салют социально желателен, но усилия по его подготовке в частном порядке не приносят прибыли. В результате Женя принимает социально неэффективное решение и отказывается от своих намерений.

Хотя частному рынку не удалось предложить фейерверк, так полюбившийся жителям Беларуси, решение проблемы очевидно: спонсором празднования Дня 3 июля способна стать местная администрация. Городской совет имеет возмож­ность собрать с каждого жителя налог в размере $ 2 и поручить Жене организовать на полученные средства фейерверк. Каждый житель городка извлечет прибыль в размере $ 8 — ценность салюта в $ 10 за вычетом налога в размере $ 2. Женя поможет Беларуси достичь эффективного результата в качестве общественного служащего, хотя в роли частного предпринимателя ей это сделать не удалось.

Вывод: так как общественные блага не являются исключительными, проблема нахлебников не позволяет предлагать их частному рынку. Тем не менее трудность вполне устранима. Если правительство решает, что общие выгоды превышают издержки, оно имеет возможность предоста­вить общественные блага и заплатить за них из налоговых поступлений, при этом выгоду извлекает каждый.